Упал намоченный 2 - taramans Страница 2

«Если разобраться, городок Кировск похож на все остальные малые города Сибири: большая часть — частный сектор, бревенчатые дома разной степени достатка и внешнего вида, немногочисленные вкрапления жилых многоэтажек и разной же этажности административные здания. Да и в России, там — за Уралом — полно таких мелких городков!».

В Кировске, так же, как и повсюду в Сибири, многоэтажное строительство было начато совсем недавно — буквально в шестидесятые годы. До этого страна восстанавливала свою европейскую часть, почти целиком разрушенную во время войны. Да сейчас в Союзе повсюду сплошная строительная площадка: строится как жилье, так и различные предприятия, а также объекты соцкультбыта.

«Х-м-м… И, что характерно, пока Кировск асфальтовым покрытием улиц похвастаться не может: таковое имеется только на двух центральных магистралях города. Естественно, это улицы Ленина и Советская, а какие же еще? В каждом городе страны в обязательном порядке имеется улица Ленина, и, пусть не с такой обязательностью, но повсюду встречаются улицы Советские. Блин! Дождь здесь прошел, что ли?».

Щебененные прочие улицы городка, а чаще и того пуще — обычные грунтовые, имели на себе многочисленные лужицы, лужи, а то и небольшие озерца, потому Сергею приходилось идти медленно, чтобы заранее выбирать путь и не крутить головой, уперевшись в очередное «море-окиян»: как сие преодолевать или обходить?

Но дышалось после ливня легко, и это откровенно радовало Васильева: воздух в таких населенных пунктах был хорош. Чистый, наполненный запахами умытой листвы и цветов в многочисленных палисадниках. Не воздух, а амброзия!

«А еще он наполнен звоном комаров, мать их так!», шлепнув себя по лбу, вспомнил Васильев еще об одной стороне жизни в Сибири. Да, с насекомыми здесь было тоже все хорошо…

«С перебором даже!».

Начало лета здесь — это засилье летающих кровососов: комаров, мошек…

«Мошка́! Правильно говорить: мошка́. Ты вспоминай, вспоминай побыстрее местные особенности и говор — в том числе!».

Ага… Так вот: комары, мошка, слепни-пауты, овода. И у каждой твари свой срок: комары и мошка — те больше в начале лета злодействуют; по мере повышения температуры появляются «мессершмитты»-овода. Ловкие, сука, верткие — хрен собьешь его в полете. Да, ловкие, но — тупые! Если сел — бей его, заразу, пока он тебя не «жёгнул», ибо весьма больно кусаются.

«Х-м-м… Ну вот уже начинают всплывать в памяти местные словечки: „жёгнул“ — укусил, значит, но может использоваться еще в значении — шлепнул, резко ударил. К примеру: жёгнул ремнем по заднице. Да-да, потом пойдут разные словечки: „вихотка“, „пимы“, „шиньгать“, „фуфайка“ и прочие… „хахаряшки“. Ладно, этнографическими изысками будем заниматься потом!».

Васильев перепрыгнул неширокую лужу, что вольготно расположилась прямо на тротуаре… Х-м-м… На тротуаре? Да просто на тропинке вдоль домов! Тротуары здесь и сейчас — это не разноцветная плитка будущего, и даже не асфальтовая пешеходная дорожка, это… Это узкие дощатые настилы, набитые на короткие обрезки бревен. Не умеешь по ним ходить? Тебя будут ожидать различные интересные приключения! И провалиться можно, сломав подгнившую доску, и концом этого самого тротуара по физиономии получить — когда один край уже не держится на основе, а ты на другой край вдруг наступишь, не подумав. Эти дощатые тротуары могут тянуться на многие километры, прерываясь лишь в местах пересечения с другими улицами и переулками.

«Так что там… Блядь! Шлеп! Сука, больно укусил! Что там с этими тварями? Ага… После оводов следуют слепни. В отличие от овода, или паута — по-местному, слепень не жужжит самолетом, он, сцука, тихушник тот еще. Услышишь его, когда он уже вопьется тебе в кожу белую, нежную. И кусает тоже… Проникновенно! В августе вся эта мразота пропадает, ну — кроме как в лесу, там-то — до „белых мух“. Ближе к осени начинают сходить с ума мухи, обычные мухи, бляди такие! Тоже кусаться начинают, суки нехорошие!».

Видов тех же комаров — много. Здесь и обычные, серые, среднего размера — обитают в основном в населенных пунктах. Почему-то. Еще есть серые мелкие — именно городские, они как интеллигенты среди всех этих тварей: сами меленькие, незаметные, гудят почти неслышно, кусают тоже незаметно и почти не больно.

«Ну — интеллигенты же!».

А вот рыжие, лесные… Это вам не цацки-пецки! Эта тварюга крупная, наглая, особо кусачая. И что характерно — их много, очень много. Овердохуя! Зайди на пару секунд в лес, и они устроят тебе похохотать. Столько их там, что и дышать нужно умеючи, иначе — полный рот гудящей сволочи. А одежда превращается в шевелящийся рыжий ковер. Но, что характерно: люди, здесь живущие к этому настолько привычны, что и не замечают всего этого летающего свинства вовсе:

«Ани нас не кусают: ани местные и мы местные!».

Городок вытянулся вдоль речушки Аян длинной кишкой — как бы ни километров на десять, если все пригороды и выселки считать. А вот в ширину — километр, может, чуть больше. Поэтому от автовокзала до райотдела — и тот и другой, почитай в центре — минут пятнадцать неспешной ходьбы. Рядом, за огородами!

Центральная площадь городка. Ленина, само собой! Именно из нее проистекает и улица с одноименным названием. Вокруг этой площади расположены все основные административные здания: милиция, горком партии, почтамт, редакция местной газеты, аптека, гостиница с рестораном на первом этаже. Вторая ветка власти — горисполком — расположен немного подальше, на улице Ленина.

«Но — рядом. Здесь все — рядом!».

Сергей остановился перед таким знакомым зданием: Васильев-старший здесь проработал всю свою жизнь. Двухэтажное, конца девятнадцатого века, довольно красивое — сохранившее в себе некоторые изыски сибирского стиля архитектуры. Сибирское барокко. Даже решетки на окнах первого этажа — кованые, «купецкие». Балкончик кабинета начальника райотдела — тоже кованый. Елочки вдоль всего здания.

«Серега… Ну на хрена, а?» — вдруг ворохнулось что-то внутри от горожанина до мозга костей Евгения Плехова, — «Ну, сидел бы себе в Тюмени. Жил-поживал, добра наживал. Тем более, родители тебе помогли бы во всем. Зачем⁈».

И сам с собою же заспорил:

'Нашел себе город — Тюмень! Она и в двадцатом-то веке до миллионника не доросла, а сейчас и вовсе — тысяч триста. Деревня! Х-м-м… А это не деревня? Это — не деревня⁈ Это, блядь, еще какая деревня!