Отсюда и до победы 3 - Василий Обломов Страница 18

— Сейчас сколько прошло.

— Тридцать пять.

— Тридцать пять и сколько осталось.

— До конца войны? Двенадцать. Может, тринадцать. Может, четырнадцать.

— То есть всего сорок семь.

— Сорок семь.

— Это на одиннадцать больше, чем ты говорил.

— На одиннадцать.

— Серёж.

— Я.

— Одиннадцать месяцев из сорока семи это много или мало?

Я думал.

— По арифметике двадцать три процента.

— Это много.

— Это много.

— А по жизни.

— По жизни не знаю.

— Я скажу тебе по жизни.

— Слушаю.

— По жизни это мало. Потому что главное в этой работе не «когда», а «дойдём». Дойдём — значит, выполнили. Не дойдём — значит, нет. На одиннадцать месяцев позже это всё равно «дойдём». Это та же категория.

Я смотрел на него.

— Сёма.

— Я.

— Ты эту мысль готовил.

— Готовил.

— Когда.

— Последние две недели. Я видел, что у тебя май в голове. Думал, что сказать.

— И придумал.

— Придумал.

— Хорошо.

Помолчали.

— Сёма.

— Я.

— Это меня не сразу отпустит.

— Знаю. Я не для «сразу». Я для того, чтобы было сказано.

— Хорошо.

— Будешь думать дальше. Сам.

— Буду.

Я думал дальше.

Думал, что май — это не только моя личная дата. Это объективная точка во времени, в которой мы все находимся. Я в этой точке думал так, как думал. Дёмин в это время выздоравливал в Виннице. Тарасов где-то на марше под Бухарестом. Бережной командовал корпусом на втором Белорусском.

Шмыгалёв в Молдавии. Иваньковский на западной границе. Корнилов и Гаранин в дивизиях. Все они в этом самом мае сорок четвёртого года живут какую-то свою жизнь, и никто из них, наверное, не думает «май, Берлин, не вышло». У них в голове другое. У каждого своё.

Это значит, что мой счёт по «маю сорок четвёртого» был моим личным счётом. Не их.

Это была важная мысль.

Если счёт мой, то и отпускать его мне. И моя задача не в том, чтобы внешне всё совпало с моей внутренней арифметикой, а в том, чтобы то, что я мог, я сделал.

Я мог. Сделал.

Сделал не на десять процентов больше, чем должен был, не на пятьдесят. Сделал по своей мере.

Это было, может быть, главное, что я понял за весь май сорок четвёртого.

Огурцов это видел и не комментировал.

Десятого мая Конев вернулся из Москвы.

Я зашёл к нему утром, как обычно. Он принял меня в своём кабинете. Лицо у него было — не уставшее, а сосредоточенное. У него такое бывало, когда впереди было большое дело.

— Подполковник.

— Так точно.

— У меня известие.

— Слушаю.

— В Москве на совещании было решено по летним операциям. На центральном направлении — главный удар. Белоруссия. Жуков и Василевский будут координировать. Конев на втором плане, поддерживает с юга.

— Понимаю.

— Я получил указание. Меня переводят в Москву на месяц, потом возвращаюсь сюда. Здесь будет Калюжный, фронт переходит на оборону до начала операции.

— Понятно.

— Но это не главное.

— Слушаю.

— Жуков попросил вас.

Я молчал.

— Куда.

— К себе. На первый Белорусский фронт. На главное направление.

— Когда.

— С пятнадцатого мая. Через четыре дня.

— Понятно.

Конев смотрел на меня.

— Ларин.

— Да.

— Я бы вас оставил. У меня вы — рабочая сила, к которой я привык. Но Жуков просит лично.

— Я понимаю.

— Это его прежнее намерение, я думаю. Декабрь сорок третьего, когда он с вами говорил.

— Видимо.

— Тогда обещал «после войны вернёмся». Сейчас вернулся раньше.

— Раньше.

Конев помолчал.

— Подполковник.

— Да.

— Я не буду много говорить. Скажу только. Спасибо вам.

— Не за что.

— За что. У меня дивизии в группе теперь думают. С декабря сорок третьего я это вижу. До этого думали меньше.

— Это работа.

— Это ваша работа.

— Это общая работа.

— Хорошо. Общая.

Я смотрел на него.

— Конев.

— Да.

— У меня к вам последняя просьба.

— Слушаю.

— Когда Дёмина перевозят в Москву, я бы хотел, чтобы это было через ваши каналы. Не через мои новые у Жукова.

— Почему.

— Потому что ваши проверены. Я знаю, как работают. Я не уверен ещё, как будут работать у Жукова.

— Понимаю.

— И ещё. Я к Дёмину в Москве заеду в первые недели работы у Жукова. Если вы спросите Жукова от себя, он, скорее всего, пропустит. Если я попрошу сам, может быть сложнее.

— Я попрошу. Сразу.

— Спасибо.

— Не за что.

Конев помолчал.

— Ларин.

— Да.

— Я слышал, у вас живые ближние есть в нашем фронте.

— Восемь.

— Восемь.

— Из тридцати восьми всего.

— Это много мёртвых.

— Это много.

— И живых — тоже много.

— Тоже много.

— Хорошо.

Конев встал. Подошёл к окну, постоял.

— Подполковник.

— Да.

— Скажу одну вещь. Личную. Без свидетелей.

— Слушаю.

— Я с вами полтора года работал. Это много. У меня раньше из «моих личных» инструкторов было двое. Один умер ещё до войны, второй пропал в сорок втором. Вы третий.

Я молчал.

— Я не сентиментален, вы знаете. Но скажу — мне будет вас не хватать.

— Конев.

— Да.

— Я тоже без сентиментальности. Мне будет вас не хватать.

— Хорошо.

— И — я к вам ещё буду заезжать. По линии у Жукова. Не «гостем», а по делу. Жуков не возражает заездам командиров его фронта в южные фронты. Это нормальная практика.

— Я знаю. Заезжайте.

— Заеду.

— Хорошо.

Я козырнул. Пошёл к двери.

— Ларин.

Я остановился.

— Да.

— Огурцов с вами.

— Со мной.

— У Зыкина к нему просьба будет через час.

— Какая.

— Зыкин сам скажет.

— Хорошо.

Я вышел.

В коридоре стоял Зыкин у своего стола.

— Подполковник.

— Зыкин.

— Слышали.

— Слышал. С пятнадцатого мая к Жукову.

— Я знаю. Сам шифровку принимал.

— У вас просьба к Огурцову.

— Да.

— Какая.

— Хочу с ним проститься нормально.

Я смотрел на Зыкина.

— Зыкин.

— Да.

— Это серьёзная просьба.

— Серьёзная.

— Огурцов с вами полтора