К нам едет… Ревизор! - Валерий Александрович Гуров Страница 18

— Пропала пролетка… птица моя… — сдавленно пробормотал он. — Да что ж это за напасть такая…

Алексей Михайлович огляделся, потом посмотрел на доски моста и на сломанное колесо. В его лице мелькнуло что-то похожее на догадку, смешанную с тревогой.

— Это… это же не покушение? — спросил он негромко, будто опасаясь, что само слово может навлечь беду.

Я медленно покачал головой.

— Нет, Алексей Михайлович, это не покушение. Это куда хуже. Это самый обыкновенный произвол, который мы с вами и должны пресекать.

Я подошел к пролому и присел, осматривая доску. Сверху она выглядела новёхонькой, даже следы рубанка еще угадывались. А вот снизу, где ее не видел ни один прохожий, древесина рассыпалась от прикосновения, превращаясь в темную труху. Я постучал по краю ногтем, и кусок отвалился сам.

— Посмотрите, — сказал я, показывая ревизору. — Сверху — как по учебнику, снизу только выгнившая пустота.

Ревизор долго молчал, глядя на это место.

— Я это зафиксирую, — сказал он твердо.

Извозчик же всё ходил вокруг своей покалеченной пролетки, трогал спицы, наклонялся к сломанной оси. Он словно надеялся, что если посмотреть внимательнее, то все это вдруг окажется дурным сном.

Не оказалось.

Дойдя, видно, в мыслях до этой точки, мужик с силой пнул уцелевшее колесо и зло выдохнул:

— Чинили, говорили… В бумагах у них всё поправлено, всё принято… — он махнул рукой в сердцах. — Сил никаких нет. Кто теперь мне чинить станет, а? Кто кормить будет, ежели я без ходу?

В голосе мужика сквозила усталость и отчаяние. Он знал, что остался с бедой один на один.

Я видел, как у ревизора дрогнули губы. Алексей нахмурился, но промолчал. Я же вытащил деньги и вручил их извозчику. Да, копейки, по сравнению с теми затратами, что ему теперь предстоят. Но всё же.

— Держи, любезный, — проговорил я, стараясь одним тоном немного его успокоить.

— Благодарствуйте, — пробормотал он, то ли не веря, то ли не совсем понимая, что это я ему даю.

Мы уже сделали несколько шагов прочь от моста, когда извозчик поспешно догнал нас, спотыкаясь о неровности настила. Запыхавшись, он заговорил торопливо, будто боялся, что сейчас мы уйдем и больше не будет и шанса высказаться.

— Простите, барин… не хотел я, не виноват… только ведь и вправду чинили, сколько разговоров было, сколько раз говорили, что пробоину заделали…

Он замялся, потом неожиданно опустился на колени прямо на грязные доски, от отчаяния.

— Вы бы порядок навели, — вырвалось у него. — Я ж знаю, господа проверяющие, за тем вы сюда и приехали. Помогите… сил нету больше.

Я шагнул к нему раньше, чем ревизор успел что-то сказать, и, взяв мужика под локоть, заставил подняться. Ни к чему было ему ещё унижаться перед нами.

— Вставай, — сказал я тихо. — Твоей вины тут нет.

Извозчик поднялся, тяжело дыша, а ревизор, постояв мгновение, заверил:

— Всё в порядке. Я… я сделаю всё возможное. Обещаю вам.

Я взглянул на Алексея. Затем повернулся к мужику и задал вопрос, который был важнее любых общих обещаний:

— Скажи, любезный, кто именно чинил мост? Кто принимал работу? У кого расписка, ведомость? Может, слышал?

Мужик почесал затылок, вспоминая.

— Купеческий гласный Фролов распоряжался, — сказал он. — А бумагу принимал писарь его Мерз… то бишь Морз…

— Мерзликин, — поправил я.

— Он самый! — выпалил извозчик. — Я сам видел, как подпись ставил.

Понятно.

Не успели отъехать от управы, как стали всплывать уже знакомые имена.

Я запомнил имена и чины. Перед нами был первый живой свидетель, и я отчетливо понимал, что такие люди в подобных историях нередко имеют свойство исчезать. Стоит только кому-то наверху узнать, что они слишком много видели и слишком прямо говорили.

Поэтому я объяснил извозчику, как связаться с нами, на тот случай если что-то пойдёт не так. Мужик покивал, запоминая.

— Господа хорошие, дай бог вам здоровья…

Дальше оставаться у моста было бессмысленно. Мы распрощались с извозчиком, и он еще долго стоял, глядя нам вслед и теребя в руках монету. А мы с Алексеем Михайловичем пошли пешком в сторону гостиницы.

Дорога шла между кривых заборов и покосившихся изб. Местами утопала в грязи так, что сапоги прилипали к земле с неприятным чавканьем. Я видел, как у обочины застряла телега с мешками, а двое мужиков беззлобно ругались, пытаясь вытолкнуть ее на твердое место.

— Подати дерут, а дороги — как после потопа, — бросил один, проходя мимо, и не подозревая, что его слова слышат те, кому они адресованы не были, но как раз должны были бы дойти.

Чуть дальше, у лавки, спорили двое, и один говорил другому, что на весах у купца гири «с подвесом», потому и недовешивают.

— Только жаловаться некуда, ибо в управе у него свои люди, — цедил он.

Эти обрывки разговоров ложились один на другой, как та самая грязь на дороге. А заодно создавали ощущение, что весь уезд живет в одном и том же противоречии. На бумаге здесь был порядок, а в жизни сплошная трясина.

Алексей Михайлович, раз уж пришлось пройтись, немного продышался и обрёл силы. Он шел рядом уже без всякой моей помощи, и я видел, как у него напряглась челюсть и побелели костяшки пальцев, сжатых в кулак.

— Ведь если уж берут… если уж хватают казенные деньги, так хотя бы делали бы, чтоб люди не страдали. Чтоб мосты не проваливались… чтобы до такого не доходило.

В этих словах я слышал подавленную злость. Алексей только начинал понимать масштаб беды и от этого чувствовал себя одновременно виноватым и бессильным.

— Как так, — продолжил он, — чтобы в мосту дыра… А ведь так и весь мост обрушиться может. И кого тогда завалит? Мужика с телегой, бабу с ребенком, солдата проезжего… Да кого угодно.

Видел я и другое — ревизор, вроде, и шёл, но с каждым шагом заметно медленнее. Переоценил я его силы, да и он сам храбрился, но внутри у него словно что-то надломилось. Алексей тяжело переводил дыхание, хмурился, и я понимал, что нужно что-то делать.

— Когда я в первый день сюда приезжал… всё ведь было иначе, — шептал он. — Мне показывали все, как на смотре. Возили по лучшим улицам, в лавки заводили. Я в училище бывал, в богадельне и даже на склад хлебный заглядывал. Везде ведь было чисто, порядок… Сам видел! Я тогда и поверил, что тут всё идет