Рассвет русского царства. Книга 7 - Тимофей Грехов Страница 17

Третий… Здоровенный детина в стёганке, замахнувшийся на пробегавшего мимо нашего всадника. Я ударил с разгона, метя в бок. Удар был страшной силы. Копьё пробило тело насквозь, но в этот момент Буран дёрнулся в сторону, уходя от столкновения с горящей палаткой и древко не выдержало.

Сухой треск и я остался с обломком в руке.

— Чёрт! — я отшвырнул бесполезную деревяшку и рванул из ножен саблю.

Мой дамасский клинок, выкованный в Курмыше, хищно блеснул в первых лучах солнца. Теперь работа пошла другая.

Буран был не просто конём, он тоже был оружием. Мощная грудь жеребца сбивала людей с ног, копыта превращали их в кровавое месиво. Он кусался, лягался, храпел, пробивая дорогу сквозь толпу.

Я рубил направо и налево. Удар, поворот корпуса, новый удар. Главное было не останавливаться и не дать врагам опомниться, не дать собраться в кучу.

Слева мелькал Семён, прикрывая меня от шальных ударов. И его колчан был уже на половину пуст.

Бой, если это можно было так назвать, длился недолго. Сорок минут. Может, меньше. Это была не битва, а избиение. Сонные, деморализованные, лишённые командования, люди Углицкого и Волоцкого не могли оказать настоящего сопротивления.

Поначалу кто-то ещё пытался огрызаться. У центральных шатров даже собралась группа дружинников, ощетинившихся копьями. Но их просто смели числом, опрокинули и втоптали в грязь.

Вскоре всё было кончено.

Крики ярости сменились стонами и мольбами о пощаде. Те, кто уцелел, бросали оружие, падали на колени, закрывая головы руками.

Лагерь был завален телами, переломанными повозками и разорванными шатрами. А земля, перемешанная копытами, стала скользкой от крови.

Я осадил взмыленного Бурана, рука немного устала от напряжения. Тяжело дыша, я огляделся.

— В центре! — крикнул кто-то. — Князья там!

Я развернул коня и направился к большому, богато украшенному шатру, который каким-то чудом устоял.

Там уже собралось плотное кольцо наших воинов. Они стояли, наставив копья и сабли на небольшую группу людей в центре.

Я подъехал ближе. Семён держался рядом, не спуская глаз с толпы.

В кругу стояли Андрей Углицкий и Борис Волоцкий. Рядом с ними жались с десяток личных телохранителей: бледных, с трясущимися руками, но всё ещё сжимающих оружие.

Сами князья выглядели жалко. Углицкий был без шапки, волосы всклокочены, дорогой кафтан расстёгнут, обнажая нательную рубаху. Волоцкий и вовсе был бос, с перекошенным от страха лицом.

К этому моменту подоспели и наши командиры. Андрей Фёдорович Бледный спешился, тяжело ступая по размокшей земле. Алексей Шуйский, забрызганный кровью с ног до головы, подъехал следом.

В воздухе повисло напряжение. Наши воины сжимали оружие, ожидая приказа. Одно слово, и от князей останется только мокрое место.

— Этих… живыми! — вдруг раздался зычный голос князя Бледного. — Живыми брать! Ни в коем случае не убивать!

Я замер. Что он несёт?

— Окружить! — продолжал командовать Бледный, размахивая саблей. — Оружие отобрать! Но волос с головы чтобы не упал! — Он повернулся к Углицкому и Волоцкому. — Сдавайтесь. Вы проиграли, дальше лить кровь не имеет смысла.

Это было безумие. Я видел глаза Углицкого. В них сначала плескался жидкий страх смерти, но услышав приказ Бледного, он вдруг выпрямился. В его взгляде мелькнула искра надежды… и высокомерия. Он понял, что его не убьют прямо сейчас. А значит, игра продолжается.

Я спрыгнул с коня и, расталкивая дружинников, прорвался к Бледному.

— Что вы смотрите⁈ — заорал я, обращаясь к воинам, которые в нерешительности замерли. — Добейте их! Кончайте предателей! Их нельзя оставлять в живых!

Бледный резко повернулся ко мне.

— Остынь, Дмитрий! — возразил он, и были в его голосе поучительные, снисходительные нотки. И он мне, словно ребёнку неразумному, стал объяснять. — Они Рюриковичи! Моя родная кровь! Мы не убийцы в подворотне. И хоть совершили они грех, не нам их судить здесь!

— Какой суд, Андрей Фёдорович⁈ — я шагнул к нему вплотную. — Они привели войско на Москву! Они предали Великого князя! Оставишь их в живых, и мы получим новую смуту через год!

— Будет суд! — упрямо мотнул головой Бледный. — Пусть Великая княгиня решает, что с ними делать. Пусть Боярская дума судит. Мы не возьмём этот грех на душу, и тебе не позволю.

Я посмотрел на него с бешенством. Старый дурак! Он всё ещё живёт в своём мире чести и родовых прав. Если привезти их в Москву, начнутся интриги. Найдутся заступники, вспомнят родство, начнут торговаться. Их могут сослать, заточить, а потом они сбегут или их освободят «благодетели». И снова полыхнёт. Я просто не хотел так рисковать.

— Не мы, а Мария Борисовна должна решать… — продолжал тесть.

— Нет! — перебил я его. — Мёртвый лев не кусается, а живой шакал перегрызёт глотку, как только ты повернёшься спиной! Ты делаешь ошибку, князь! Страшную ошибку!

Вокруг нас собрались воеводы. Все смотрели на эту перепалку. Солдаты переводили взгляды с меня на Бледного, на князей, и обратно. Углицкий, видя, что его судьба висит на волоске, молчал, но я видел, что ему страшно. Как и его брату.

— Алексей! — я повернулся к Шуйскому, ища поддержки. — Ты же понимаешь! Скажи ему!

Шуйский медленно подъехал ближе. Посмотрел на меня, потом на Бледного, потом на дрожащих, но всё ещё живых Рюриковичей.

В его глазах я прочитал колебание. Он понимал мою правоту. Я знал, что понимал. Но он был Шуйским. Взять на себя кровь княжеского рода, в чьих жилах, как и в его, течёт кровь Рюриковичей… Это могло стоить ему уважения.

— Князь Андрей прав, Дмитрий, — глухо произнёс Шуйский, отводя глаза. — Мы не можем рубить головы князьям без суда. Это… не по закону. Связать их и в обоз, под усиленную охрану.

Я скрипнул зубами так, что скулы свело. Бледный победно кивнул и начал раздавать приказы. Воины бросились разоружать мятежников. Углицкого и Волоцкого повалили, начали вязать руки, но делали это почти бережно, без лишних ударов.

Я развернулся и пошёл прочь, к своему коню. Семён тенью скользнул за мной. Мы отъехали подальше, к опушке леса, где суета была поменьше.

Я спешился, с силой вогнав саблю в ножны.

— Дураки, — выдохнул я. — Святые идиоты.

Семён молчал, поглаживая шею своего коня.

— Дмитрий, — произнёс он, глядя мне