Год урожая 3 - Константин Градов Страница 15

И вот — отгул.

— Палваслич, — сказал он, стоя в дверях моего кабинета утром в среду, — мне завтра нужен день. Целый.

— Что случилось?

— Андрей, — сказал Кузьмич. — Приезжает.

Одно слово. Одно имя. И голос — другой: не кузьмичёвский, командный, уверенный, а — тихий, с трещиной, которую я услышал впервые.

— Во сколько поезд? — спросил я.

— В час двадцать. Курский вокзал.

— Бери УАЗик. Василий Степанович довезёт.

— Сам доеду, — сказал Кузьмич.

— Кузьмич. Бери УАЗик.

Он помолчал. Потом — кивнул. Надел шапку и вышел.

Я сидел и думал: два года. Два года Кузьмич ждал этого дня. Два года — с того момента, когда Андрея забрали в армию, мотострелковую, Дальний Восток, и Тамара плакала на перроне так, что Кузьмич сказал ей «хватит, мать» — а сам стоял с лицом, вырезанным из камня, и только желваки ходили. Два года — Кузьмич работал, давал тридцать центнеров, учил Степаныча и Митрича, замахивался на тридцать пять — и ждал. Каждое письмо от Андрея — читал вслух Тамаре, а Тамара плакала, потому что Тамара всегда плакала. Каждый месяц — звонил Зуеву: «Александр Иванович, как там?» Зуев отвечал: «Нормально, Кузьмич. Парень — в учебном центре. Жив.»

«Жив» — главное слово. Потому что Афганистан забирал не «жив», а — «груз двести». И хотя Андрея через Зуева перевели из линейного подразделения в учебный центр, хотя формально он был в безопасности — «формально» на военной службе значит примерно столько же, сколько «в принципе» в советском снабжении: то есть — ничего не гарантирует.

Теперь — приезжает. Комиссован. По состоянию здоровья.

Я не знал подробностей. Кузьмич — тоже. Письма последних месяцев были короткими: «Всё нормально, скоро приеду.» «Нормально» — слово, которое в армии означает всё что угодно, от «действительно нормально» до «мне оторвало ногу, но я не хочу волновать мать».

Завтра — узнаем.

Четверг. Май. Солнце — яркое, тёплое, майское. Черёмуха — цветёт. Всё вокруг выглядит так, будто мир нарочно старается быть красивым ко дню возвращения.

Я не поехал на вокзал. Не мой момент — семейный. Кузьмич, Тамара, Андрей. Без начальства, без свидетелей, без «Палваслич, скажите слово». Скажу потом.

Знал, что Тамара поедет. Знал — потому что Тамара сказала вчера Валентине (а Валентина — мне, вечером, на кухне): «Я платок новый купила. В райцентре. Специально.» Платок — для встречи. Платок и пироги. Тамара обещала Андрею в каждом письме: «Приедешь — напеку.» И напекла — Валентина видела: три противня, с капустой, с картошкой, с мясом. Три противня на одного человека — это Тамара.

УАЗик уехал в десять утра. Кузьмич за рулём — в пиджаке. Пиджак — тот самый, который он надевал два раза в год: на Седьмое ноября и на Первое мая. Теперь — третий раз. Тамара — рядом, в новом платке, с сумкой, из которой пахло пирогами на всю улицу.

Я стоял у окна правления и смотрел, как машина уезжает по дороге на Курск. Пыль за колёсами. Черёмуха. Солнце.

Хороший день для возвращения.

Должен быть — хороший.

УАЗик вернулся в пять вечера.

Я был в правлении — ждал, хотя делал вид, что работаю. Документы, подписи, квартальный отчёт — всё то, что можно делать механически, пока голова думает о другом.

Услышал двигатель. Подошёл к окну.

УАЗик остановился у дома Кузьмичёвых — через три двора от правления. Первым вышел Кузьмич. Обошёл машину, открыл дверь с пассажирской стороны. Тамара вышла — быстро, суетливо, привычным движением женщины, которая всю жизнь торопится.

И потом — Андрей.

Он вышел из машины — и я понял, что Тамарины пироги и новый платок не помогут.

Высокий — в отца. Худой — не «стройный», а — худой: кости скул, кости ключиц, которые проступали даже под парадным кителем. Парадно-выходная форма — как положено при увольнении: китель с погонами младшего сержанта, фуражка, брюки. На груди — «иконостас»: гвардейский знак, «Отличник Советской Армии», «Воин-спортсмен», значок специалиста. Полный набор — как у нормального дембеля, отслужившего честно. Только Андрей — не дембель: комиссован, не дослужив полгода. Парадка — чужая, не заслуженная до конца, и Андрей носил её так, как носят чужую одежду: неловко, словно не своё. Стрижка — армейская, короткая, затылок выбрит. Лицо — молодое: двадцать один год, должно быть, весна, всё впереди. Но — глаза.

Глаза — не двадцатиоднолетние. Глаза — пустые. Не злые, не грустные, не уставшие — пустые. Как окна в заброшенном доме: рамы на месте, стёкла — целые, а за ними — никого.

Андрей стоял у машины и смотрел на дом — свой дом, в котором вырос, из которого уходил два года назад — и не улыбался. Тамара рядом — говорила что-то, гладила его по руке, по плечу, Кузьмич стоял чуть в стороне — и я видел, даже с расстояния в тридцать метров, как у Кузьмича сжались челюсти. Так — как тогда, на перроне. Только тогда он отправлял сына. Теперь — встречал.

Андрей вздрогнул.

Резкий звук — хлопнула калитка у соседей, ветер — и Андрей дёрнулся всем телом, коротко, рефлекторно. Отшатнулся. Рука — вверх, к лицу, защитный жест. Замер. Посмотрел — увидел калитку, понял. Опустил руку.

Кузьмич положил ему ладонь на плечо. Тяжёлую, большую, кузьмичёвскую. Ничего не сказал.

Они зашли в дом.

Я отвернулся от окна. Сел за стол. Закрыл папку с документами.

Война ломает. Даже тех, кого не ранило.

Утром в пятницу я зашёл к Кузьмичёвым.

Не как председатель — как сосед. Без блокнота, без плана, без «поговорить по делу». С пирогом — Валентина напекла, сказала: «Отнеси. Тамара три дня готовила, пусть хоть раз её кто-нибудь угостит.» Логика женская и безупречная.

Тамара открыла дверь — глаза красные, но улыбается. Улыбка — натянутая, из тех, которые держат на лице усилием воли, как держат тяжёлую сумку: пока несёшь — нормально, поставишь — рука дрожит.

— Павел Васильевич, заходите.

Зашёл. Кухня — чистая, пироги на столе (не три противня — четыре; Тамара, очевидно, готовила от тревоги). Кузьмич — за столом, в рабочей рубахе, с кружкой чая. Посмотрел на меня — и в этом взгляде я прочитал всё, что нужно было знать.

— Как он? —