Битва за будущее - Юлия Александровна Зонис Страница 14

Варианты

Григорий Панченко. LICET BOVI

Quod licet Iovi, non licet bovi

(Что дозволено Юпитеру, не дозволено быку.)

— Только бы мишку не привезли… — вздохнул К. Е.

Все разом запрокинули головы, безошибочно нащупав взглядами подножие монумента Альбрехту Медведю, почти скрытого откосом холма и непроглядной травой. Но с того места, где они сейчас лежали, разглядеть можно было именно подножие и часть правого латного башмака. А каменный зверь, одноименный грозному маркграфу, жался к его левой ноге.

— Мишка — еще полбеды, — рассудительно заметил старший объездчик Ипатьич. — Оленебыки дрогнут — ничего, там ведь и конская клеть всегда на подстраховке. Хотя, конечно…

К. Е. снова вздохнул. Остальные промолчали. Они были совсем мальчишки, встревать в разговор седобородых им не полагалось, хотя каждому было ясно, чего опасается замзав и что упускает объездчик.

Канны и вправду не всякий живой груз повезут, пускай в обозные телеги-клетки впрягали только отборных самцов, поневоле делая упор скорее на послушание, чем на силу и стать. Однако даже они — тягловая скотина в первых поколениях, так что при виде и запахе опасного зверя, пусть даже незнакомого никому из их предков, могут взыграть инстинкты, бывало такое. На этот случай у станции всегда дежурит упряжка тяжеловозов, которые свой ездовой долг выполнят по-солдатски, без капризов. Но дело и вправду не в том. Ладно, не только в том.

Херр директор вроде бы еще черт-те когда отстоял концепцию заповедника как «Die grose arische Steppe» окончательно и успешно: Великая Готия, степные конунги Аларих и Теодорих, турьи пастбища, тарпаньи табуны… Но в последний год незыблемость его победы начала вызывать сомнения. То ли вообще что-то сделалось неладно (а что сделалось — сомнений нет, это было видно по многим признакам), то ли его конкуренты, сторонники «Der grose arische Wald», сумели найти путь к слуху влиятельных покровителей. Директор по этому поводу рвал и метал, его теперь всерьез приходилось бояться: раньше он, человек вообще-то тяжелый, но за дело болеющий по-настоящему, без дураков, для любого ценного сотрудника был щитом и опорой. А вот неделю назад зоотехник Томковый, в беседе с другим зоотехником назвавший директора по-простому «Лутц», мигом лишился и должности, и брони. Сейчас он наверняка на пути к Вестфронту, если не уже там.

(А как называть: херр Хек, Людвиг Георг Генрих? Херр К-зондерфюрер? Язык сломаешь!)

Так что очень даже имело значение, кого именно доставят нынешним эшелоном: партию заказанного скота для турьей программы — или лесных жителей. Сама секретность, которой раньше не было, ничего хорошего не сулила.

А сам по себе медведь — что ж, бывают звери и неудобнее. Найдем, куда поместить, и сохранить тоже сумеем, даром что в степной Аскании ему вправду будет жарко и странно. Зубров же пристроили, более того — даже внесли в число козырей «Die grose arische Steppe». Ладно, Waldsteppe…

Над вершинами трав воздух тек и плавился от жары, звенел скрипками кузнечиков, и вместе с ним звенело, текло, плавилось время плыло невесть куда, уносило в своем течении. О том, чтобы встать, даже подумать было страшно.

— Ладно, ребята, — теперь во вздохе К. Е. не было никакого подтекста. — Поднимаемся. Вольер сам себя не выстроит.

— Ну еще мину-утку, Климе-е-ентий Евдоки-и-имович! — в один голос, как близнецы-тройняшки, жалобно проныли Юра, Оська и Мартын. Сами удивились такой синхронности и, тоже в один голос, прыснули.

— Подъем-подъем-подъем, — твердо проговорил замзав. — Ям под столбы вон еще сколько осталось.

И, подавая пример, встал первым. Мальчишки тоже поднялись, вздыхая и переглядываясь: их просьба о лишней минутке отдыха, конечно, была попыткой хоть немного поберечь самого К. Е. Ему ни по возрасту, ни по должности не полагалось лично сооружать вольеры, но замзав подчеркнуто взваливал на себя работу как можно тяжелее и как можно неблагодарней; чтобы поменьше оставалось возможностей припрячь его к… ну, другой работе.

— Со станции скачет кто-то, — вдруг сказал Ипатьич. — Карьером.

— На рослом жеребце, — прислушавшись, уточнил К. Е. — Кровном.

— На Бриганте, — согласно кивнул объездчик.

— Значит, Рибергер-младший, — К. Е. нахмурился. — Что-то у них там…

Мальчики, кроме Мартына, слушали их разговор с разинутыми ртами: только к концу его они вообще смогли вычленить из степных звуков далекий перестук копыт. С запозданием же до них начало доходить, что пора тревожиться: Йохан Рибергер мужик нормальный, однако просто так во весь опор никто от станции коня гнать не будет. Особенно в такую жару. Да еще резвейшего из заводских жеребцов: пред глазами возможного начальства все асканийские сотрудники старались ездить на коньках-тарпанышах — по той же причине, честно-то говоря, по которой зоовагоны встречали на упряжках с каннами.

— Да ты каверзы от графа Медведя не бойся, Евдокимыч, — негромко произнес объездчик. — Он для нас скорее хранитель. От этого, Фриц который, своего пра-пра… Овечка-то, чай, пострашнее мишки будет!

И снова все сперва одновременно посмотрели на каменного Альбрехта Медведя, самого знаменитого из рода Асканиев, а потом перевели взгляд на венчающий соседний холм памятник его потомку, герцогу Ангальт-Кётенскому. Позой Фридрих Фердинанд был не менее горделив, чем могучий маркграф, генеральский мундир сидел на нем еще воинственней, чем рыцарские доспехи, а каменная овца у его ноги тоже взирала на окрестную степь столь горделиво, воинственно и даже хищно, что медведь на противоположном холме, кажется, искал у Медведя от нее защиты, прятался за своим хозяином, только в нем и видел спасение.

Да уж. Степных ли туров воскрешай, лесных ли зубров приучай к степи — все это меркнет перед тяжеловесно-зримым напоминанием, что Новая Аскания полтораста лет назад была основана вовсе не как заповедник, а как овцеводческая станция. И если сверху прикажут — быть ей снова таковой. Поставлять ненасытным фронтам шерсть для шинелей, шкуры для полушубков, ценное мясо — баранье и человеческое, потому что для обслуживания овцеводческой станции требуется на порядок меньше людей, а научным сотрудникам там вовсе не место.

Сверху. С самого верху.

Из чертогов Вотана.

* * *

— Клим Евдокимыч, скорей, там такое! — еще издали, не сходя с коня, закричал Рибергер по-русски: у него, правнука и внука таврических колонистов, немецкий вообще был такой, что перед настоящими германцами следовало рот раскрывать как можно реже, иначе они сразу ржать начинали почище тарпанов. — Оленебычий обоз сразу обделался, мы битюгов подгонять, а они — оба, Чубарый и Нагель, тоже что-то не идут, головы к земле клонят, храпят… И сопровождающий руками машет, на своем что-то