Военный инженер Ермака. Книга 6 - Михаил Воронцов Страница 13

Лиходеев мрачно вздохнул.

— За купцом мои люди присмотрят. Шагу не ступит, чтобы мы не знали.

— Брать его только по моему приказу, — предупредил Ермак. — Или если побежит. Но живым — он мне много чего должен рассказать.

Атаман обвёл нас взглядом — тяжёлым, усталым.

— Идите. Готовьтесь. И языками не трепать — о нашем разговоре ни одна живая душа знать не должна. Ни жёны, ни друзья, ни святые угодники на иконах. Понятно?

Мы переглянулись и молча вышли.

Солнце уже клонилось к закату, окрашивая воды Иртыша в красные тона. Где-то внизу, в городе, продолжалась обычная жизнь — стучали молотки, скрипели телеги, перекликались бабы. Никто не знал, какая тень повисла над нами. Никто, кроме нас четверых — и предателя в красном халате, который сейчас, наверное, благодарил своих богов за удачно выполненное дело.

Ничего, подумал я. Посмотрим, кто будет улыбаться через несколько дней.

* * *

…Маметкул спешился, бросил поводья нукеру и пошёл к входу, откинув тяжёлый войлочный полог. Четверо стоявших у порога охранников шатра вошли вместе с ним, в открытую с подозрительностью следя за каждым его движением.

Внутри было жарко от углей в медной жаровне. Кутугай сидел на подушках, сейчас он казался грузный, с лицом, изрезанным морщинами, словно степная земля после засухи. Он не поднялся навстречу — только повёл глазами.

— Маметкул, — произнёс он, растягивая слоги. — Сын великого Кучума. С чем ты пришел?

Маметкул склонил голову — ровно настолько, насколько требовал обычай, и ни каплей ниже.

— Всё готово. Люди собраны, кони откормлены, стрелы заточены. Мы готовы идти на Тобольск.

Снова тишина. Кутугай потёр подбородок, перебирая редкую бороду.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Отправляйся.

Маметкул поклонился — снова ровно настолько, насколько требовалось — и вышел.

Вечерний воздух ударил в лицо, холодный и чистый после духоты шатра. Маметкул глубоко вздохнул и улыбнулся. Кутугай отпустил его слишком легко. Старый шакал, конечно, надеется, что урусы перебьют отряд Маметкула, избавив его от опасного соперника без лишней крови.

— Посмотрим, — проговорил Маметкул, вскакивая в седло. — Посмотрим, чья возьмет.

Войско выступило на рассвете. Десять сотен всадников растянулись змеёй по степи, поднимая пыль копытами. Маметкул ехал впереди на буланом жеребце — подарком отца, чуть ли не единственным, что осталось от прежней жизни, когда он был сыном великого Кучума, а не просто одним из многих мурз.

Они шли долго, останавливаясь только чтобы напоить коней. К полудню, когда солнце стало в посередине неба, отряд достиг берёзовой рощи — условленного места.

Маметкул поднял руку, останавливая колонну.

— Ждите здесь.

Он в сопровождении нескольких телохранителей углубился в рощу. Сердце билось ровно — он знал, что найдёт там.

Арбы с пушками стояли под деревьями, укрытые рогожей. Рядом возились люди в стёганых халатах — бухарцы, пушкари. Увидев Маметкула, они поприветствовали его поклонами.

— Мы готовы, — произнес один из них.

Маметкул кивнул. Он хорошо заплатил за эту сделку, но оно того стоило. Громовые трубы, которые разнесут укрепления Тобольска в щепки, пока урусы будут таращить глаза и креститься.

Кутугай ничего не знает. Старый шакал думает, что отправил Маметкула на верную смерть — тысяча конников против укреплённой крепости. Он уже, наверное, прикидывает, как объявит о гибели «храброго мурзы» и возьмёт под крыло его людей.

— Идите за нами, — сказал Маметкул бухарцу.

Бухарец снова поклонился.

— Как прикажешь, господин.

…Они шли ещё долго. Вечером, когда войско встало лагерем у излучины реки, Маметкул сидел у костра и смотрел на пламя. Рядом примостился Тулай — молодой воин из его личной сотни, преданный, как пёс, но хмурый, словно туча перед грозой.

— Чего насупился? — спросил Маметкул, не отрывая взгляда от огня.

Тулай вздохнул:

— Думаю, господин.

— О чём?

— О завтрашнем дне. О стенах. Об урусских пищалях.

Маметкул расхохотался — громко, от души, так что воины у соседних костров обернулись.

— Тулай, Тулай… — он покачал головой, всё ещё улыбаясь. — Ты что, собираешься жить вечно?

Тулай поднял на него глаза — удивлённые, непонимающие.

— Нет, господин. Но хотелось бы пожить ещё.

— Зачем? — Маметкул подбросил ветку в огонь, глядя, как взвиваются искры. — Чтобы состариться, как Кутугай? Сидеть в шатре, бояться каждой тени? — он сплюнул. — Это не жизнь. Жизнь — вот она. Здесь. Сейчас. Когда кровь кипит, когда впереди враг, когда ты не знаешь — убьёшь ты его или он тебя. Всё остальное — сон.

Он поднялся, потянулся, разминая плечи.

— Скоро, Тулай, мы возьмём Тобольск. И когда народ услышит, что сын Кучума сделал то, на что не решился Кутугай — как думаешь, за кем они пойдут?

Тулай промолчал.

— За мной, — ответил Маметкул сам себе. — За мной пойдут. Потому что люди идут за теми, кто не боится умереть. А я — не боюсь.

Он посмотрел на юг, туда, где в наступающей темноте скрывался Тобольск. Где-то в версте позади, ползли тяжёлые арбы с бухарскими пушками. Его тайное оружие. Его путь к трону, который отняли у отца.

Маметкул улыбнулся — и в этой улыбке было что-то волчье, голодное, нетерпеливое.

— Скоро, — прошептал он. — Скоро начнётся настоящая игра.

* * *

…Вечером Кашлык ожил непривычным для этого часа шумом. Из домов выходили казаки, на ходу подтягивая ремни и перекидывая через плечо перевязи с саблями. Оружие тускло поблёскивало в свете закатного солнца, кое-где слышался скрип отворяемых ворот конюшен.

Ермак стоял у ворот острога и наблюдал за суетой с видом озабоченным и деловитым. Рядом с ним переминались с ноги на ногу сотники.

— Ночью выдвинемся, — говорил Савва, почёсывая бороду. — Пока Маметкул дойдет, мы уже на месте будем.

Ермак кивал, хмурился, поглядывал на небо — словно прикидывал погоду на дорогу.

У оружейного амбара образовалась небольшая толпа. Казаки получали дополнительный порох и свинец. Гомон стоял изрядный — распоряжения смешивались с руганью и смехом, бряцало железо, скрипели двери.

Вся эта суета, кипучая и шумная, разворачивалась как на ладони — площадь хорошо просматривалась, и казаки словно нарочно не таились.

В тени у дальнего края площади стоял человек в добротном татарском халате, опоясанном шёлковым кушаком. Ибрагим-бай наблюдал за сборами с видом праздного любопытства. Он лениво перебирал чётки, изредка перебрасывался словом с проходившими мимо людьми. Но глаза его, тёмные и внимательные, неотрывно следили за каждым движением на площади.

Никто его не гнал. Никто не требовал убраться. Казаки проходили мимо, некоторые даже здоровались — купец был тут фигурой