Сталин. Дело Кирова - Роман Котик Страница 12

Орлов сел напротив. Стул оказался низким; колени упёрлись в нижнюю доску стола. Он не стал пересаживаться. Молотов достал блокнот. Агранов открыл свою папку.

— Папку закройте, Яков Саулович.

Агранов не изменился в лице.

— Мне понадобятся материалы для уточнения ответов.

— Сначала ответы. Потом материалы.

Папка закрылась.

Орлов повернул машинописный лист к Николаеву.

— Что именно вы уже подписывали?

Николаев ответил: «Про группу». Какую именно, говорить не хотел и кивал на машинописный текст. После нескольких вопросов отделил собственное действие от чужого знания: убийство готовил он, но «они знали». Кто — не назвал. Агранов напомнил о 2 ночных признаниях и бывших зиновьевцах. Орлов остановил его: ещё один ответ вместо Николаева — и Агранов пересядет на его стул.

— Кто знал?

— Все знали, как со мной поступили.

Николаев заговорил быстрее. Его исключали, потом восстановили с взысканием. Работы не давали. Обращения возвращали вниз, к тем же людям, на которых он жаловался. В райкоме держали в коридоре, в обкоме не принимали. Он называл должности, кабинеты, даты, но ни разу не назвал человека, который помогал готовить убийство. Каждая фамилия оказывалась фамилией чиновника, не ответившего на заявление.

Орлов слушал и не перебивал. На 3-й минуте Николаев перестал смотреть на Агранова. На 5-й начал говорить громче. Он перечислял комиссии, взыскания и непринятые заявления. От Кирова ждал одного: вернуть работу, уважение и место в партии. Отказ он счёл намеренным унижением.

— Вы стреляли из-за работы? — спросил Орлов.

Николаев дёрнул плечом.

— Не из-за работы.

— Из-за партии?

— Партия от меня отвернулась.

— Вы состояли в партии, когда стреляли?

Николаев не ответил сразу.

— Восстановили.

— Значит, не отвернулась.

— На бумаге восстановили. А жить как? Я ходил. Я писал. Они смеялись.

— Кто смеялся?

— В обкоме. В райкоме. Везде.

— Фамилия.

Николаев назвал 2 фамилии работников аппарата. Молотов записал. Агранов держал руки на закрытой папке. Оба названных человека уже были в справке по задержанным, которую принёс Дроздов. Орлов видел их утром. Совпадение ничего не доказывало: Николаев мог знать их сам, а следствие — взять из его жалоб. Но порядок появления фамилий снова исчезал.

Дверь открылась. Баранов вернулся со вторым экземпляром. Бумага была сложена пополам.

— Кто вынес? — спросил Орлов.

— Розанов.

— Куда?

— К товарищу Агранову на просмотр.

Агранов посмотрел на часы.

— Лист находился у Розанова. Ко мне он не поступал.

— Значит, Розанов нёс его вам без вашего распоряжения.

— Следователь обязан докладывать существенные признания.

— Подписи нет.

— Признание было ранее.

Орлов взял второй экземпляр. На обороте карандашом стояли 3 фамилии: Котолынов, Румянцев, Соколов. Рядом — короткая помета: «уточнить связи, вывести на центр». Почерк был не Николаева. Внизу другой рукой добавили: «после подписи — Москва».

Он передал лист Молотову. Тот прочитал, поставил на обороте время — 09:02 — и расписался рядом со сгибом. Теперь второй экземпляр нельзя было незаметно заменить другим. Молотов положил его перед собой. Агранов не попросил вернуть.

— Кто написал на обороте? — спросил Орлов.

Баранов стоял у двери.

— Не знаю, товарищ Сталин.

— Вы держали лист?

— Только из машинки.

— Тогда почему он сложен?

Баранов посмотрел на сгиб.

— Розанов сложил.

— Розанова сюда. Машинистку отдельно. Не разговаривать между собой.

Поскрёбышев вышел исполнить. Орлов заметил, как Агранов сдвинул папку на несколько сантиметров ближе к себе. Ни слова, ни протеста. Только папка теперь лежала под его правой рукой.

О револьвере Николаев говорил охотнее. Оружие было его, хранилось с 1918 года, носить его он привык. Партийный билет почему-то считал достаточным объяснением. Агранов без разрешения открыл папку и прочитал справку: 15 октября Николаева задержали возле дома Кирова с револьвером и документами, после проверки отпустили, оружие вернули. Подробности этой истории в известных Орлову источниках расходились; здесь же справка подавала всё как установленный порядок.

— Кто подписал освобождение?

Агранов нашёл нижнюю строку.

— Заместитель начальника управления. Дроздов.

Имя прозвучало в комнате уже не впервые. Дроздов оформил изъятие кабинета, увёз оружие, дал справку по пустому посту, участвовал в перевозке Борисова и раньше отпустил Николаева с револьвером после задержания возле дома Кирова. Для виновного человека связей было слишком много. Для удобного крайнего — тоже. Орлов не стал складывать из этого заговор. Пока у него были бумаги, составленные одним должностным лицом, и ни одного ответа, который не требовал проверки.

— Дроздова в эту комнату не вводить, — сказал он Поскрёбышеву, когда тот вернулся. — До отдельного распоряжения. Из управления не звонить. Его объяснение принять письменно, 2 экземпляра, при Медведе и Молотове.

— Слушаюсь.

Агранов поднял глаза.

— Изоляция заместителя начальника управления во время чрезвычайного следствия может остановить работу.

— Работа уже остановилась. Вы 16 часов оформляете действия одного человека.

— Дроздов обеспечивал первичные мероприятия.

— Поэтому пусть перечислит их сам. По времени. Без вашей папки.

Агранов помолчал. Потом сказал:

— Разумно.

Агранов сказал «разумно», а не «слушаюсь». Орлов оставил это без ответа. Если прижать его сейчас, он сошлётся на Ягоду и московское поручение. Нужно было установить, кто первым дал Николаеву фамилии.

Поскрёбышев привёл Розанова. Следователь признал свою карандашную помету и назвал её планом уточнения. Из 3 фамилий Николаев, по его словам, точно называл Котолынова; Румянцева — «возможно»; Соколов пришёл из прежней разработки. На листе источники не разделили. Розанов возразил, что убийство секретаря ЦК нельзя вести без проверки политических связей, и добавил: «Так протоколы не ведут».

Орлов велел записать возражение. Розанов сразу отступил: возражений нет, порядок лишь уточнялся. Он подписал требование указывать рядом с каждой фамилией источник: слова Николаева, вопрос следователя или прежнее дело. Перо пришлось обмакнуть дважды; первый росчерк не вышел. Агранов следил за подписью. Теперь ночные записи придётся разложить по авторам и времени.

Орлов вернулся к Николаеву. Тот сидел тише. Пока спорили следователи, он несколько раз посмотрел на лист с фамилиями. На Котолынове взгляд задерживался дольше. Это могло означать знакомство, страх или просто то, что фамилия стояла первой. Делать вывод по взгляду было нельзя.

— Котолынова знаете?

Николаев знал его по партии, но не помнил, когда видел в последний раз. О разговоре перед убийством сначала сказал: «Все говорили». Потом вспомнил квартиру Котолынова, слова о том, что Киров «за всё отвечает», и короткое согласие хозяина. Адреса не назвал. Свидетелей, по первому ответу, не было.

Агранов раскрыл папку и напомнил о Румянцеве. Николаев сразу согласился: Румянцев был. Молотов перестал писать. До подсказки в комнате не было никого; после подсказки появился третий