Негоциант - Виктор Коллингвуд Страница 11

Глава 4

Сукин протиснулся сквозь толпу и остановился перед распахнутой дверью. Выглядел лейтенант вроде прилично: мундир застёгнут, шейный платок повязан ровно, и сапоги начищены. И всё-таки, когда он остановился в трёх шагах, меня накрыло густое амбре. И между прочим — явно не от Вдовы Клико.

Окинув всех мутным взглядом, он тут же принялся качать права.

— Что здесь происходит? И кто позволил вскрывать помещение, отведённое под припасы моей команды?

— Помещение вскрыл хряк, лейтенант. С ним и объясняйтесь.

Борька в подтверждение своих полномочий с визгом рванулся к кадкам, чуть не расшвыряв троих мужиков вместе с жердями.

На шум подошел Баранов.

— Что тут за безобразия? На всю бухту крики, полгорода сбежалось, а работать кто будет? Пусть каждый скажет, как было. По порядку.

Фёкла бойко отбарабанила своё: хряк стоял в соседнем загоне, третьего дня к ночи учуял, проломил перегородку — доски-то в палец! — вылакал целую кадку, а с той поры сделался буен, всё ломает, дитё намедни едва не стоптал.

Муж её, здоровенный молчаливый мужик, добавил:

— Закуток наш. Разрешения мы не давали. Матросы пришли, сказали — лейтенант велел, и заняли.

— Возражать не пробовали? — спросил я.

Он глянул на Сукина, потом в снег.

— Мы люди простые, ваше сиятельство.

Архипыч подошёл со своей книгой — он теперь таскал её за пазухой вместе с ключами.

— По ведомости, батюшка граф, на «Елисавету» отпущено зерна на усиленное довольствие команды перед походом. Опосля — ягоды сушёной, две корзины, писано «людям от скорбута». Более ничего-с не выдавалось.

— А сюда, по-твоему, сколько добра ушло?

— Судя по мешкам, — старик кивнул на снег, — почитай, половина зерна.

Кладовщик с «Елисаветы», мелкий мужичок в замусоленном тулупе, отвечал, глядя мимо всех:

— Ставили по приказу господина лейтенанта. Сказано: питьё для людей, зимнее. Первый спуск взяли они сами да штурман. Матросам… матросам после обещано.

Баранов мрачно оглядел закуток: перевёрнутые кадки, бродящая жижа по земляному полу, растоптанная ягода, мешки с компанейским клеймом. И в углу — Борька, мутноглазый, с мордой в каше, всё ещё рвущийся к источнику счастья.

А я начинал закипать:

— Стало быть, хлеб, которым Александр Андреевич думал дотянуть колонию до весны, вы поставили на брагу?

— Припасы переданы кораблю, — отбоярился Сукин. — Форму довольствия определяет командир. Брага слабая, не на продажу — людям. — Он повернулся к Фёкле, и с мрачным торжеством заявил:

— А скотину надлежит содержать как должно. Свинья уничтожила корабельное имущество. С этой бабы я ещё взыщу, а мужика ее выпороть велю — впредь наука.

Фёкла охнула и вцепилась в шаль.

Баранов попытался его урезонить. Без криков — он не кричал никогда, даже если злился всерьёз.

— «Елисавета» — судно Компании, Иван Андреевич. Не ваша вотчина. Припасы выданы под поход, под роспись и под работы. Обращать хлеб в вино без спросу вы не вправе. Люди ново-архангельские вам не подчинены, они мои. А пороть их у вас права не было, нет и не будет. За расход извольте отчёт.

— Александр Андреевич, вы вольны распоряжаться своими складами, — Сукин слегка поклонился с видом «да пошел ты на хрен, тоже мне начальник нашелся». — На палубе и в делах команды отвечает командир.

Вот сукин сын этот Сукин. Под свой явный косяк подводит какое-то обоснование! Знавал я таких: любой закон читают исключительно в свою пользу, а по чужой странице у них глаза не открываются.

— А брагу кто велел ставить? — спросил я.

Сукин посмотрел прямо, не отводя глаз.

— Я. Для команды. Людям предстоят тяжёлые работы на морозе.

— Команда получила?

У двери зашевелились матросы. Один кашлянул и уставился в землю.

— Ну? — повернулся к ним Сукин.

Молчание вышло красноречивее доноса.

— По чарке офицерам выдали, — наконец буркнул плечистый матрос. — Нам, Ваше сиятельство, пока не досталось. Сказано было, когда поспеет.

— А судно кто готовил, пока вы здесь винокурню разводили? — спросил Баранов.

— Старшие нижние чины. Для того они и поставлены.

— Три дня на «Елисавете» без вас ни одной снасти не сменили.

— Не полагаю нужным отчитываться в каждой сращённой верёвке перед береговым начальством.

Фекла шагнула к нему.

— А хряка кто оплатит? Пять лет берегли! Прокоп из Петропавловска его вёз, в море чуть не заморил. Теперь к свиньям не подпустить, бешеный стал!

— Ваш муж плохо держал животное, — отрезал Сукин. — Хряк уничтожил судовые запасы. Ещё взыскать с вас надобно.

Прокоп побагровел.

— Да мы и знать не знали, что вы тут пойло поставили!

— А с бабы этой я сам взыщу, — продолжил лейтенант. — Мужа выпороть велю. Пусть впредь скотину содержит как должно!

Толпа притихла.

Баранов медленно вынул руку из-за борта.

— Вы здесь никого пороть не станете, лейтенант.

— На корабле я отвечаю за порядок и довольствие команды.

— Здесь не корабль.

— Припасы выданы кораблю.

— Под поход, а не под вашу брагу.

— Форма довольствия определяется командиром, Александр Андреевич.

Говорил Сукин вежливо. Даже «Александр Андреевич» произносил исправно. Но каждое слово ложилось на стол, как карта шулера: вроде чистая, а крап всё равно виден.

Подойдя к разбитой кадке, я зачерпнул пальцами мутную жидкость. Понюхал. Брага ещё молодая, кислая. Зато хряк подошёл к вопросу основательно. На морде засохла зерновая каша, глаза налились красным, ноги заплетались. При виде ковша зверь снова рванулся вперёд.

— Сколько он стоит? — спросил я.

Фекла прижала руки к груди.

— Пятьдесят рублей. Меньше не возьму. Мы за него сорок два отдали, да доставка, да корм…

Пятьдесят рублей. За такие деньги доброго скакуна купить можно. А тут передо мной стоял пьяный свин, который даже седла не терпел.

— Архипыч, принеси деньги.

Старик округлил глаза.

— Пятьдесят целковых за эту душегубную скотину⁈ Батюшка Фёдор Иванович, да она же нас всех пережрёт!

— Принеси. И в книгу запиши: долг лейтенанта Сукина.

Сукин дёрнул подбородком.

— Я не давал согласия.

— А оно не требуется. Фекла получит деньги сейчас. Из вашего жалованья удержим потом.

— Вы не вправе распоряжаться моим жалованьем.

— Еще как могу. Архипыч, тащи шкатулку с казной!

Я достал из-за пазухи шкатулку и выложил на крышку бочки полсотни рублей испанскими долларами. Народ аж дыхание затаил: звонкую монету здесь видели реже кометы. Над двором стало тихо, как