К нам едет… Ревизор! - Валерий Александрович Гуров Страница 11

— Сейчас я тебе и бумагу подам, и разуму научу, — процедил он сквозь зубы. — Ишь ты, какой выискался…

Но к такому повороту я был готов с той самой секунды, как услышал щелчок задвижки. Я шагнул навстречу, опередив его движение. Ребро ладони опустилось Ивану точно по боковой части шеи, метя в блуждающий нерв.

Слуга вздрогнул, выпустил черенок, и тот с сухим стуком упал на пол. Я отступил на полшага, наблюдая, как он, пошатываясь, прижимает руку к шее, теряя при этом ориентацию и чувство пространства.

Быстро нагнулся, поднял с пола обронённый им черенок — и удар в затылок поставил точку.

БАМ!

Я рассчитал силу ровно настолько, чтобы слуга обмяк и тяжело осел на дощатый пол, словно мешок с ветошью, брошенный в угол.

Присел рядом, нащупал пальцами пульс на шее, выждал несколько ударов сердца и убедился, что он жив.

В комнате стояли две кадки, одна с мутной водой, в которой плавали тряпки, другая же почти пустая. Рядом лежал кусок серого мыла. Я зачерпнул воду ковшиком, плеснул её на доски у порога и растёр подошвой, чтобы поверхность стала скользкой.

Затем осторожно подтащил слугу ближе к этой лужице, чтобы всё выглядело правдоподобно даже для самого придирчивого взгляда.

Поскользнулся, потерял сознание, очнулся…

Оглянувшись, я понял, что и этого не вполне достаточно, и судьба и окружающая обстановка посылает мне алиби получше и, можно точно сказать, покрепче, чем мыльная вода.

На скамье стояла бутыль с мутноватой жидкостью внутри. Я взял бутыль, откупорил пробку и довольно кивнул — то, что надо. Так мое алиби будет железобетонным.

Когда я уже ставил всё на место, дверь за спиной вдруг дёрнули, потом ещё. Я на миг задумался — стоит ли открывать? Впрочем, и прятаться не было никакого смысла.

Я отодвинул засов и открыл.

На пороге показалась пожилая женщина в застиранном платке, в грубом сарафане и с узелком тряпья в руках. Я быстро смекнул, что передо мной прислуга, убиравшая помещения управы.

Ее глаза, едва только она увидела распростёртое на полу тело, расширились. Сухие тонкие губы уже начали было размыкаться для крика. Но закричать я ей не дал. Резко сблизился, прикрыл ей ладонью рот и наклонился так, чтобы она слышала отчётливо каждое сказанное слово.

— Тише, матушка, — прошептал я. — Человеку худо стало, поскользнулся, головой ударился, не до крика теперь, ну как сердце встанет. Бегите-ка лучше к дохтуру, да поскорее, вот тогда помощь будет настоящая.

Женщина смотрела на меня несколько мгновений, будто решая, верить ли. Затем перевела взгляд на лежащего, увидела мокрые доски и ведро с водой. А потом и откупоренную бутыль…

Я уже убрал руку от ее лица.

Женщина дёрнулась и попыталась отстраниться, глаза у неё забегали.

— А вы кто таков будете, сударь?..

— Мы — писарь при ревизоре, — сказал я. — Да не стойте же столбом: дохтура сюда!

Женщина перекрестилась и, подхватив подол, выбежала из комнаты. Уже на пороге я окликнул её, и она остановилась, тяжело дыша.

— А скажите-ка мне, где тут кабинет городского головы? — спросил я.

— По коридору налево, сударь, да потом к окну и направо, там дверь с медной дощечкой, — ответила она быстро и кинулась прочь.

Я снова остался один, оглядел ещё раз комнату, убедился, что всё выглядит так, как и должно выглядеть при неудачном падении. И только после вышел в коридор и двинулся в указанную сторону.

Коридор управы был узким, доски под сапогами отзывались сухим треском. Я шёл медленно, считая шаги.

Наконец увидел дверь с тёмной медной дощечкой и понял без всяких надписей, что это именно тот кабинет, который мне нужен.

Я остановился, наклонился ближе и, прислонившись ухом к холодной филёнке, различил голос Голощапова.

— Вы же понимаете, Алексей Михайлович, — говорил Ефим размеренно, — если ныне подать официальный запрос, дело неминуемо затянется. А это, согласитесь, никому не нужно, и вы, думаю, без меня это прекрасно разумеете. Подумайте сами, насколько выигрышнее будет выглядеть ваша служба, если проверка будет закрыта вчерашним днём! Сие покажет вас как быстрого, решительного чиновника….

Голощапов сделал короткую паузу, и я представил, как ревизор сидит перед ним, комкая в пальцах край платка или рукав сюртука.

— А посыльный, Алексей Михайлович, — продолжил Голощапов, — уедет по сроку. Бумаги должны лечь на стол в губернии вовремя, иначе там решат, что вы сорвали службу. А это уже не уезд решает, любезный, это уже будет совсем иной разговор.

Я невольно усмехнулся про себя, потому что приём был ясен до последней нитки. Голощапов рисовал ревизору будущее, в котором всё будто бы складывалось само собой против него. В том случае, конечно же, если Алексей Михайлович сделает «неудобный» шаг.

— Господин Голощапов, — ответил ревизор с запинками, но всё же достаточно отчётливо, — мой писарь сей момент уже подает бумаги через вашего писаря.

— Что вы, уверяю вас, — ответил тот он, — никакие бумаги он подавать не будет. Я полагаю, после чашечки чая у господина Мерзликина ваш писарь станет куда более сговорчивым…

Я выпрямился, взялся за ручку и без стука распахнул дверь. Кабинет был просторный, с высоким потолком, обитым потемневшими от времени досками. У стены стоял массивный письменный стол, заваленный стопками дел. В углу, под образами, теплилась лампада, отбрасывая тёплый, но неровный свет.

Алексей Михайлович сидел на стуле перед столом и, заметив меня, будто ожил, в его глазах мелькнуло нечто похожее на облегчение.

Голощапов даже не повернул головы сразу, будто демонстрировал, что моё появление для него — пустяк. Но затем он медленно перевел взгляд на меня. В глазах заискрилось раздражение.

Я сделал шаг к столу, ощущая, как под ногой чуть скрипнула половица.

— Мы до купеческого писаря не дошли, — улыбнулся я. — Извольте простить за дерзость, но я счёл за благо передать бумагу непосредственно вам.

Я положил лист на край стола так, чтобы он оказался перед глазами Голощапова и ревизора одновременно.

— И покорно прошу зарегистрировать сие по входящему номеру немедля, при свидетелях. Журнал поступающих сообщений здесь, полагаю, ведётся исправно. А по журналу, как известно, спрашивают не только с писаря… но и с того стола, где бумага принята.

Всё ещё придерживая лист, я продвинул его к Алексею Михайловичу, тем самым давая ему возможность завершить то, что должен был сделать он сам. Ревизор перехватил написанный мною запрос не сразу, его пальцы едва заметно задержались на краю стола. В этот краткий миг он будто окончательно решался. Но