Выжить в битве за Ржев. Том 8 - Августин Ангелов Страница 10

Он замолчал, и Ловец увидел, как глаза нового отрядного комиссара снова потемнели, словно он опять увидел перед собой нечто страшное.

— А вот у нашего комполка нервы тогда не выдержали, — продолжил Вербицкий, и его голос дрогнул. — Он сам выскочил из блиндажа, да на немцев кинулся с пистолетом. Хотел, видно, поквитаться за наших, да и погиб под пулеметной очередью.

— Бывает… — покачал головой Ловец, хотя и не знал этого человека.

— Да. Такого лихого командира мы потеряли! — Вербицкий сжал кулаки. — Он даже танков немецких не боялся! Сам командовал расчетом противотанковой пушки, когда остальных артиллеристов поубивало. Пока снаряды были, два панцера подбил из засады. А погиб героически…

— Но очень глупо, — перебил Ловец.

— Не все на войне бывает по-умному, — заметил комиссар, но больше не сказал ничего, докуривая свою папиросу.

Они замолчали, глядя на дорогу, которая уходила вперед, в неизвестность. Где-то там, за горизонтом, их ждало новое задание. Еще труднее, чем предыдущее. И дело было даже не столько в гораздо большей концентрации немцев под Ржевом, чем под Вязьмой, сколько в начавшейся распутице. Машины по дороге не раз и не два застревали в грязи. И их приходилось выталкивать всем отрядом.

Когда Ловец думал о том, что в этой хляби ему предстоит просачиваться в немецкие тылы и не просто таиться там в снайперских засадах, а действовать активно, устраивать диверсии, ему становилось очень тревожно. В заснеженных холодных зимних лесах под Вязьмой он, как опытный биатлонист, чувствовал себя гораздо увереннее. А теперь предстояло совершенно новое испытание. И ни лыжи, ни санки уже не помогут быстро перемещаться.

Снег растаял. Повсюду паводок и разлившиеся водные преграды. По запросу Ловца для организации переправ отряду прислали перед выездом с базы отдельную машину, груженную плавсредствами, малыми резиновыми лодками «ЛМН», которые состояли на вооружении РККА с 30-х годов и предназначались для переправы разведчиков и мелких подразделений пехоты. Каждая такая лодочка изготавливалась из прорезиненной ткани, имела матерчатую скамейку для гребца, натягивающуюся между бортами при надувании лодки, и специальное жесткое приспособление в носовой части для крепления пулемета.

В надутом виде лодка увеличивалась до трех с лишним метров в длину, до 125 см в ширину и при высоте надутого борта в 40 см могла взять 720 кг груза, то есть, половину отделения бойцов с оружием. Но Ловец понятия не имел, как эти лодчонки поведут себя в реальной обстановке. Да и надо еще умудриться научиться на них переправляться таким образом, чтобы не попасть под огонь немцев. Суденышки хлипкие. Любой шальной осколок, — и нету резиновой лодки. Но все же лучше, чем полное отсутствие переправочных средств…

* * *

Колонна грузовиков медленно выползала из очередного леса. Весенняя распутица превратила грунтовую дорогу в месиво из грязи и талой воды. И колеса грузовиков то и дело пробуксовывали, разбрасывая комья мокрой земли. Бойцы сидели в кузовах, привалившись спинами к бортам, и молчали. Каждый думал о своем: о том, что ждет их впереди, о том, вернутся ли они живыми, о том, что оставили позади. Только гул моторов нарушал тишину, да взрывы авиабомб иногда слышались вдалеке. Там, где немецкие самолеты бомбили какую-нибудь тыловую станцию или какой-то склад. Еще хорошо, что их колонну, пробиравшуюся лесными дорогами, немцы пока не обнаружили с воздуха. Но, судя по звукам, другим везло меньше.

Чодо Баягиров, недавно произведенный в сержанты, сидел у самой кабины рядом с отделением своих разведчиков, и внимательно разглядывал новых бойцов, которые прибыли в отряд вместе с Шаманаевым. Опытный таежник, прошедший многие сотни километров по тайге, знал, что люди бывают разные. И он умел читать их, как умел читать следы зверей на снегу.

Новички расположились напротив него вдоль другого борта. Они тоже молчали, но их молчание было особенным — настороженным, цепким, как у хищников, которые только что встретили незнакомую стаю. Чодо всматривался в их лица, в их руки, в их повадки, и его охотничье чутье подсказывало ему, что это — настоящие мастера своего дела.

Главный у них, тот самый старшина Шаманаев, сидел прямо, придерживая винтовку вертикально, и смотрел по сторонам, постоянно изучая местность на предмет опасности. Его глаза, узкие и внимательные, все время двигались, ни на секунду не задерживаясь на одном месте. Он был сухой, жилистый, с обветренным лицом, испещренным морщинами, как старая карта. Руки его лежали на цевье винтовки с той особенной уверенностью, которая бывает только у людей, привыкших всегда держать оружие близко к своему телу, относясь к нему, как к части себя самого.

Чодо знал, что Шаманаев не эвенк, как и бойцы, прибывшие с ним вместе. Они были из другого народа, из тех, кто жил в горах и на реках, где люди веками охотились на пушного зверя и добывали рыбу. Но Чодо все равно чувствовал с этими забайкальцами что-то общее: то глубинное понимание леса, которое не объяснить словами, которое передается только через кровь.

— Старшина, — сказал он вдруг, обращаясь к Шаманаеву, — ты тоже лесной человек. Я вижу. Не эвенк, но лесной.

Шаманаев повернул голову и посмотрел на него. В его глазах мелькнуло удивление, смешанное с любопытством.

— Буряты мы. А ты, сержант, я смотрю, тоже не простой, — ответил он, чуть прищурившись. — Я сразу понял, что ты не из наших мест. Но охотник. Настоящий. Это видно.

Чодо усмехнулся, обнажив крепкие желтоватые зубы, проговорил:

— Я с Амура. Там большая тайга. Зверя много, но человека мало. Ты откуда?

— Забайкалье, — ответил Шаманаев. — Там тоже тайга у нас. Мы все с детства к охоте приучены, с малых лет по тайге ходим. Отец учил, дед учил. Как стрелять, как в засадах прятаться, как ловушки готовить. Зверя выслеживаем долго, иногда сутками по следу идем. Терпение надо иметь. И верный глаз. Без этого в тайге пропадешь. Охотимся всю жизнь и другого дела не знаем. Вот и пригодились.

Чодо кивнул, ощущая, как внутри разливается тепло. Он не часто встречал людей, которые понимали его без лишних слов. Но здесь, в этом грузовике, среди этих молчаливых мужчин, он чувствовал себя почти как дома.

Шаманаев улыбнулся, и его улыбка была скупой, чуть заметной, словно он не привык показывать свои чувства.