Вожатый из 90-х - Валерий Александрович Гуров

Вожатый из 90-х

Глава 1

Пацаны стояли перед полосой мокрые, злые и уже заведённые. Под прожекторами блестела размешанная сапогами грязь, чёрным провалом лежал ров, мокро светились перекладины рукохода, а дальше торчали стенка, сетка, бревно и два тяжёлых мешка с песком у финиша.

На такой полосе с человека быстро слетало всё лишнее. Показуха, наглость, понты, привычка выезжать на чужой спине — в грязи это долго не держалось.

Я прошёлся вдоль строя, глянул по лицам. Морды красные, дыхание уже сбито после разминки, глаза у кого злые, у кого пустые, у некоторых блестел юношеский азарт: сейчас всех удивлю.

Видал я таких. Каждый второй поначалу думает, что сила — это когда ты первым грудью рвёшь ленту. А потом жизнь быстро объясняет, что сила — это когда люди рядом с тобой доходят до конца и не жалеют, что вообще с тобой встали в пару.

— Парами, — сказал я. — Своего не терять. Пошли.

Сорвались сразу. Грязь чавкнула под ногами, один с ходу ушёл почти по колено, другой поймал ритм и пошёл дальше без лишней суеты. Я двигался сбоку и смотрел, кто как держит пару.

— Своего веди! Аккуратнее, Богдан!

На рукоходе один дёрнулся слишком резко, сорвался на одной руке и повис. Напарник успел подпереть его снизу плечом, зло рявкнул что-то сквозь зубы, и оба полезли дальше. На стенке двое столкнулись, матернулись, но перелезли. На бревне худой качнулся над канавой, выровнялся и сразу протянул руку назад своему.

Всё шло как обычно. Кто был с головой — работал в паре. Кто с гнильцой — просто ждал удобный момент показать себя во всей красе.

Первым вскрылся Жора.

Крепкий, быстрый, с хорошими данными и с гонором, который, как водится, вырос раньше мозгов. Напарник у него на сетке зацепился ногой, повис, сбился, а Жора даже не обернулся. Пролез первым, вскочил, перелетел ров, вцепился в мешок и дотащил его до черты. Потом бросил мешок под ноги, согнулся, хватая воздух, и уставился на меня с довольной рожей.

— Первый, — выдохнул Жора.

Я посмотрел мимо него. Димка ещё выбирался из грязи — злой, вымотанный, весь в земле. Только потом перевёл взгляд обратно.

— Первый?

Жора сперва даже не понял.

— Ну да, Роман Михалыч…

Я подошёл ближе. Улыбка с его морды слезла сразу. Вокруг притихли. Даже те, кто ещё добегал, начали косить в нашу сторону.

— Чего, тренер? — спросил Жора уже с раздражением.

— Того. Ты пару взял. Где она?

— Так Димчик сам тупил.

— Значит, теперь потащишь тупого, — сказал я. — На старт и идёшь заново.

Жора быстро оглянулся по сторонам, будто искал, кто бы за него вписался. Не нашёл. Тут он, видно, и почувствовал: на своей злости можно выехать один раз, а дальше всё равно упрёшься в правило. А правила здесь были мои — те, которым научила жизнь.

— Я уже прошёл, — всё-таки попробовал спорить Жора.

— Нет, — ответил я. — Это ты пробежался. Сейчас пройдёшь.

К этому моменту Димка дошёл до финиша, бросил мешок и выпрямился рядом — весь в грязи, с песком на скуле и злостью в глазах. Ничего говорить он не стал.

Жора ещё секунду поиграл желваками, потом наклонился, поднял мешок и пошёл обратно. Димка двинулся рядом. Вся база уже смотрела молча.

Второй круг пошёл иначе. На стенке Жора подал руку. На бревне придержал за плечо. А вот у сетки уже Дима дождался, пока Жора выдернет ногу и выберется.

Красоты стало меньше, но толку — больше.

Когда оба дотащили мешок до финиша и уронили его у черты, я только тогда кивнул.

— Вот теперь пришли.

Пацаны тяжело дышали и молча переваривали увиденное.

Я дал отбой. Строй потянулся к корпусу уже вразнобой, с гулом голосов и усталой матерщиной сквозь зубы. Жора на ходу оглянулся на меня, потом на полосу. Пусть запоминает. Такие вещи я объяснял один раз, дальше уже объясняла жизнь.

Я остался у полосы один. Прожектора лупили по грязи, от земли тянулся пар, а за сеткой темнел край базы, дальше уже начинался лес.

Я оглядел ворота, плац, корпус, дальний угол забора и невольно усмехнулся. Давно уже это было не просто базой. В советское время здесь сидели армейские рукопашники, а потом я с помощью бывших сослуживцев выкупил это хозяйство у Министерства обороны и начал собирать здесь пацанов, которые в жизни уже свернули не туда. Бесплатно, конечно. На пожертвования от тех, кто когда-то сам отсюда вышел человеком.

Это была моя земля. Мой порядок. Мои правила. И беда, как водится, приходит ровно в тот момент, когда тебе начинает казаться, что всё под контролем.

Постояв ещё немного и поёживаясь от ветра, я пошёл в кабинет. Комната узкая: стол, лампа с жёлтым кругом света, металлический шкаф у стены и старый телевизор в углу. Я щёлкнул его, сел за стол и глянул на фотографии на стене. Старые наборы, сборы, выпуски, построения у полосы. Лица пацанов, которые давно разошлись кто куда.

Память — вещь полезная.

На краю стола валялась тонкая книжонка в глянцевой обложке. Кто-то из бывших зимой притащил, сунул с умным видом: мол, Михалыч, вам пригодится, там про психологию, про типы личности и прочую современную мудрость. Я тогда полистал её из вежливости, хмыкнул и не выбросил только потому, что бумагу под горячую руку жалко было.

Логика там была простая и потому подозрительная. Этого жалей так, с этим говори эдак, у этого травма, у того внутренний конфликт, а третий, выходит, вообще ни в чём не виноват — просто тонко устроен. Сначала человеку подбирают ярлык, потом под ярлык объяснение, а там уже и любую дурь можно выдать за душевную организацию.

Я раскрыл её наугад и уткнулся в подчёркнутую карандашом строчку: «техника доведения мысли до внешнего абсурда». Хорошо придумано. Сначала мысль до абсурда доводят, потом, видать, и самого человека следом. Я хмыкнул, отодвинул книжку подальше и решил, что жизнь людей обычно лечит быстрее и убедительнее любых таких техник.

Я бросил на стол свисток и зацепился взглядом за одно фото. Группа после прогона. Молодые, злые, плечистые. Почти в центре — Петя с Васей, ещё вместе. Тогда они шли одной связкой и брали полосу так, будто друг без