Одиночество смелых - Роберто Савьяно Страница 47

– Уфф… ну ладно. – Он разводит руками. – Я немного обеспокоен.

– Ну вот видишь? Кто тебя знает лучше меня?

Он ей улыбается.

– Ну так кто? – добивается ответа она.

– Никто.

– Вот именно.

Мазино берет большую, наполовину выкуренную сигару, которая лежит на низком столике справа от шезлонга, раскуривает ее.

– Дома, любимая, – говорит он, выдувая облако густого, едкого дыма, – дома творится сущий ад.

– А ты не можешь все разрулить? Ты всегда все разруливаешь.

– Э… На этот раз нет, minha querida[50]. На этот раз нет.

– Я тебе не верю.

– На этот раз нет, – повторяет он.

– Я могу тебе помочь?

Мазино разражается хохотом и закашливается: дым сигары попал не в то горло. У него блестят глаза, по щекам стекают слезы. Замерев, Кристина сердито смотрит на него.

– Нет, любимая, я не хотел тебя обидеть… Ты фантастическая, – он гладит жену по щеке, – maravilhosa[51], но… Никто не может мне помочь.

– Тогда объясни мне.

Мазино смотрит перед собой. В Сан-Паулу небоскребы растут как грибы, оставляя фавелы далеко внизу. Сан-Паулу – это город, который пытается выдать себя за того, кем не является, он показывает свои небоскребы, кичится ими, пока легионы отверженных отравляют зловонием воздух внизу. Как услышать их отчаянные крики тем, кто живет на верхних этажах? Высокие и стройные новехонькие дома, символ прогресса, заглушают их. Сан-Паулу перекрикивает жалобы собственного народа громкими голосами бетонных стражников, блюстителей приличий: Il Mirante do Vale, высотой сто семьдесят метров, L'Edifício Itália, высотой сто шестьдесят пять метров, L'Altino Arantes, высотой сто шестьдесят один метр. Так город пытается выдать себя за другого. Этим он немного похож на Мазино.

– Знаешь, что в 1943 году в Корлеоне значило быть владельцем участка в три гектара? Это значило, что у тебя кое-что есть. Да, это мало, очень мало, но, по крайней мере, что-то. Это значило, что ты всю жизнь гнул спину в поле, обдирая ноги до крови, солнце жгло тебе лицо… И теперь, когда ты получил эти три гектара земли, твоя семья может поесть досыта раз в день. Мало или нет? Uma coisinha de nada[52]. И все же… и все же это что-то. Я знаю, чего стоит уверенность в том, что раз в день ты сможешь поесть досыта. Даже так: я знаю, что значит, если ты не знаешь, когда в следующий раз сможешь поесть. Я младший из семнадцати детей, мой отец продавал стекло… Мой живот так часто урчал, что я беспокоился, если он не издавал никаких звуков. Мы-то о голоде уже забыли, есть для нас так же естественно, как дышать. Но если бы тебе кто-то сказал, что право дышать еще нужно заработать? Что бы ты почувствовала? Я тебе отвечу: ты бы испугалась. Вот и голод пугает. От него дрожат ноги. А значит, уверенность в том, что раз в день ты наешься досыта, дорого стоит. Очень дорого. Для человека, который вырос на клочке земли в Марабино, в компании мух, которые весь день жужжали ему в уши, и двух дворняжек, еще более тощих, чем Иисус Христос, которые хотя бы – хотя бы они! – могли наесться падали посреди поля, это значит все. Буквально все.

Таким человеком и был Джованни Риина: он гнул спину в поле и тяжким трудом, обливаясь потом, смог накопить на три гектара земли, а часть, пожалуй, и захватил внаглую. Жена и сыновья, Тото, Гаэтано и Франческо, зависели от него. Точно так же, как моя мать и мои братья, только мы-то жили в Палермо, а не в Корлеоне, посреди нигде.

В общем, 11 сентября 1943 года – в Корлеоне этот день все помнят – Джованни Риина нашел в земле американскую бомбу и снаряд. Тото, хоть и коротышка, был самым старшим и самым крепким, а потому при помощи Гаэтано и Франческо погрузил все это на телегу.

Отец отвез телегу, запряженную мулом, до дома, где решил обезвредить американскую бомбу посреди улицы, будто это плевое дело. Порох он взял для винтовки, железо пригодилось бы на ремонт инструментов, их всегда не хватало, и стоили они дорого. А потом он взял снаряд. Все думали, что он пустой, так что он ударил по нему большим камнем, и снаряд взорвался. Говорят, что кишки Джованни находили за дверью дома. Франческо, младший, тоже умер страшной смертью. Лицо и шея Гаэтано были обезображены, осколки вошли ему в ногу. Не спасся даже мул, который вез телегу. Он тоже погиб. Лишь один остался невредимым – Тото. Только видишь, что произошло. Коротышка Тото увидел, как все взорвалось… за сколько? За десятую? Тысячную долю секунды? Все. Отец, брат, мул, возможность досыта наесться раз в день. В двенадцать лет Тото выучил, что в один миг все может взорваться, вот так, бах… и boa noite[53]. А кто получит такой урок так рано… такой человек, как он, скажем, уже с определенными наклонностями… о чем он подумает? Что все может в один миг бабахнуть, а значит, нужно хватать что можешь, а не ждать, не болтать, не терять времени. Смысл учить дипломатии человека, на глазах у которого взорвалась вся его семья?

Но Тото еще и умный. Очень умный. Сначала он стал «собачкой» Микеле Наварры, 'u dutturi. Так его звали, потому что он был доктором. Entende?[54] Деревенский врач был еще и боссом мафии. Тото следовал за ним, как собачка, всегда опустив голову, он и его друзья Бинну Провенцано и Лучанедду, эти пололи сорняки в полях, воровали скот… Это-то всегда и спасало Коротышку: люди из Палермо видели в нем деревенщину, полоумного крестьянина ростом с овцу.

Даже когда он с дружками убил своего «отца», 'u dutturi, даже когда стало ясно, что его деятельность потихоньку выходит за пределы Корлеоне со всеми его фирмами и так далее, в Палермо говорили: «Да ладно, оставьте его в покое, вот когда увидим, что он нам мешает, мы его быстренько остановим». На этом он и играл. Если Коротышке нужно было о чем-то попросить больших шишек, он обращался к ним, como um cachorro, как жалкая дворняжка. Склонив голову, он говорил: «Я прошу не для себя, я прошу для всех наших заключенных товарищей, для их семей, которые должны столько страдать ради „Коза ностры“»… Так что ему давали пару людей из одного