Ничего хорошего. От начала войны до похорон Навального. - Олег Владимирович Кашин Страница 28

Года полтора назад всероссийской сенсацией стала инициатива городских властей Тарусы избавиться от советского наследия в местной топонимике и вернуть исторические русские названия тем улицам, которые теперь носят имена старых большевиков. Мелкая муниципальная реформа в небольшом городке вызвала кучу споров в федеральной прессе и была в конце концов остановлена какими-то вышестоящими инстанциями, увидевшими в отказе от советской символики угрозу нынешним порядкам – государственная политика памяти в путинской России даже не консервативна, а скорее суеверна, российскую власть в равной мере страшит и декоммунизация даже на провинциальном уровне (нельзя отказываться от улицы Ленина, это же наша история, ветераны не поймут), и советский же реваншизм (к тому же памятнику Дзержинскому на Лубянке сколько уже было подходов – и все никак, как будто невидимый барьер – видно, что мечтают вернуть памятник, но чего-то при этом жутко боятся). Самым очевидным объяснением такой непоследовательности стоит, вероятно, назвать их общую, идущую лично от Путина неуверенность в собственном праве на историю. Даже сам новейший период, над пересказом которого в принципе давно работают и пропаганда (сколько сняли фильмов о Путине), и школьная индустрия (после 24 февраля опять переписываются учебники), так и не сложился в цельное повествование, которое продолжило бы тысячелетнюю летопись – нет четкого и общепринятого взгляда на советский период (кроме войны, которая, впрочем, тоже зафиксирована в самом общем виде), тем более нет и девяностых (отсюда, вероятно, и болезненное отношение к Ельцин-центру, у которого все четко, но не так, как нравится путинскому мейнстриму; а как ему нравится – неизвестно, особенно если учесть, кому Путин приходится преемником), а путинское двадцатилетие состоит из не очень хорошо связанных между собой разрозненных эпизодов, ранжированных по непонятному принципу – в агиографических фильмах о Путине подробно говорят о том, как однажды в Дагестане он не стал пить водку, «выпьем после победы», потом Мюнхенская речь, потом спор с Дерипаской про Пикалево, а даже главные трагические вехи – «Курск», «Норд-ост», Беслан, – идут фоном или вообще уводятся далеко за кадр. На уровне символов – понятно какая эклектика, гвардейцы в киверах стоят караулом во время вручения модернизированных звезд Героя соцтруда, ФСИН ведет свою родословную от тюремного ведомства Российской империи, а ФСБ и армия – от ВЧК и РККА соответственно. У Путина и его государства нет представления и о собственном месте в истории, поэтому, когда они пытаются думать о чьем-то чужом, получается или памятник бабушке из композитного материала, или улица Жоги в новом микрорайоне, бесконечный «проектируемый проезд». Фирменная черта именно этой эпохи – всевозможные памятники киноактерам в соответствующих ролях. Возле Минобороны поставили не условного Жукова, а героев фильма «Офицеры» (и сам Лановой, пока был жив, работал главным ветераном, почти героем войны), на Петровке, 38 – Жеглова и Шарапова, и даже у английского посольства – Холмса и Ватсона из советского кино. Самый удачный путинский памятник – мемориал в Ржеве, – тоже, в общем, постмодернистское высказывание, изваянная песня «Журавли», также укладывающаяся в логику исторического карнавала, устроенного не столько для сбережения памяти, сколько для заполнения пустот.

Путинское государство существует в зазоре между своей патологической закрытостью и тем, что показывают по телевизору или формулируют в речах, и чему даже и не нужно верить (ровно так и была устроена основополагающая для этих восьми лет концепция «их там нет», подразумевавшая консенсус по поводу того, что правда, пусть и общеизвестная, не должна произноситься, чтобы не повредить высшим интересам), и обе части реальности, настоящая и выдуманная, не годятся для того, чтобы быть историей, она из них не складывается. И если ты сам в истории посторонний, временщик, самозванец – то права вести в историю Жогу или еще кого-нибудь у тебя нет. Новые таблички в проектируемом проезде не приживутся, улица через год станет Абрикосовой или Виноградной, памятники бабушке расползутся по частным коллекциям, а Лановой с Фрунзенской набережной уедет в «Музеон».

16 мая 2022

Законодательный запрет на разговоры о перспективах территориальной целостности России установили еще в сугубо мирное время, когда и разговоров таких, по большому счету, не было. Фактически государство само, как часто у него бывает, декларировало одно из своих слабых мест, и сейчас самое время об этом вспомнить.

Сейчас – это не только во время войны. Российская Федерация в том виде, в каком ее создали в 1990-93 годах, именно сейчас столк-нулась с первым серьезным тестом на свою историческую состоятельность, и, судя по всему, уже не прошла его – представить себе какое угодно хорошее будущее для государства уже невозможно, выбор между годами (или десятилетиями) почти тоталитарной деградации или единовременным крушением, предполагающим, вероятно, какое-то посткатастрофическое возрождение, заведомо долгое и болезненное. Современный нам аналог советских статистических календарей с 1913 годом в виде точки отсчета (до самого конца с 1913-м соотносили все советские достижения от выплавки чугуна до потребления мяса, и приходилось стараться и немножко обманывать, чтобы доказать, что уровень достигнут и превзойден) уже составлен – в качестве недосягаемой вершины в нем разумнее обозначить не довоенный 2021, а допандемийный 2019-й, хоть пандемия теперь и кажется эпизодом прежней мирной жизни – как в ХХ веке за 1913 годом шли не только первая мировая война, но и все события после 1917-го, так и нам еще предстоит поместить украинскую войну через запятую с теми катаклизмами, которые, прямо или косвенно, станут следствием этой войны. Трудно представить, чтобы однажды испытанию не подверглась территориальная целостность России.

Исторический опыт территориального кризиса есть у всех ныне живущих россиян, 1991 год был практически вчера в масштабах истории, и в какой мере он остается для России травмой, можно видеть прямо сейчас, когда эту травму прорабатывает Владимир Путин, уже навсегда дискредитировавший идею собирания земель, а отсюда и до споров о целостности рукой подать. Прямо сейчас в зоне риска Крым. Когда между воюющими Россией и Украиной еще были переговоры, тема Крыма всплывала на них в базовом основном списке неурегулированных вопросов, и трудно представить себе, что должно произойти, чтобы Крыма в этом списке не стало. Саму нынешнюю войну, пусть и с некоторым преувеличением, можно назвать крымской – теоретически можно представить, что уничтоженная ядерным ударом Украина не будет требовать вернуть ей Крым, но только уничтоженная; в любом другом случае разговор о полуострове еще предстоит, и позиции России в таком разговоре уже сейчас значительно слабее, чем даже в 2014 году.

Но Крым именно как