Темная сторона Земли. История о том, как советский народ победил Советский Союз - Михаил Викторович Зыгарь Страница 117

Остальные члены политбюро хором соглашаются: «Да! Настоящая, правильная статья. Так и надо. А то совсем распустились…»

«Я ее мельком проглядел перед отъездом в Югославию, — начинает Горбачёв. — Да, я прочитал ее потом, вернувшись…»

Его перебивают: «Стоящая статья…»

«А у меня вот другое мнение…» — вдруг заявляет Горбачёв.

«Ну и ну!» — не в силах скрыть удивление Воротников. Остальные замирают. Немая сцена.

«Что «ну и ну»?.. Давайте на политбюро поговорим. Я вижу, дело куда-то не туда заходит, — Горбачёв обводит взглядом всех замерших коллег. — Расколом пахнет. Что «ну и ну»? Статья против перестройки… Я никогда не возражал, если кто-то высказывает свои взгляды. Какие угодно — в печати, письма, статьи. Но до меня дошло, что эту статью сделали директивой. Ее в парторганизациях уже обсуждают как установочную. Запретили печатать возражения этой статье. <…> Это уже другое дело. <…> Я не держусь за свое кресло. Но пока я здесь, пока я в этом кресле, я буду отстаивать идеи перестройки. <…> Нет! Так не пойдет. Обсудим на политбюро».

Горбачёв осознаёт, что абсолютное большинство членов политбюро настроено консервативно. И он дает задание своему единомышленнику Яковлеву подготовить доклад, объясняющий, почему «Не могу поступаться принципами» — это вредный, враждебный текст.

Политбюро собирается на следующий день. Горбачёв сразу объявляет, что не верит в то, что Андреева писала текст сама — наверняка у нее есть высокие покровители. Удивительно, но имеющие абсолютное большинство сталинисты не просто не дают бой, а, наоборот, всячески открещиваются от своих взглядов. Страх перед начальником пересиливает всё.

Горбачёв дает слово Лигачёву. Тот признаётся, что к нему приходил главный редактор «Советской России», показывал статью, и она ему понравилась: «Но больше я к ней отношения не имел». Лигачёв уверяет, что в политбюро единство «не мнимое, а подлинное». Разве что он позволяет себе пожаловаться на осмелевшие СМИ, мол, они очерняют советскую историю, ратуют за многопартийную систему и вообще «с Запада нам подбросили термин «сталинизм»».

Старый дипломат Громыко говорит что-то обтекаемое, смысл которого понять невозможно. Виталий Воротников, выпаливший накануне неуместное «ну и ну», оправдывается как может.

После этого слово берет Яковлев. Используя весь свой партийный опыт, он атакует Нину Андрееву с ленинских позиций: «Весь смысл статьи — и по духу, и по тону, и каждым своим положением — против Горбачёва… это манифест антиперестройки». Выступление Яковлева затягивается до самого вечера. После него Горбачёв предлагает разойтись по домам и продолжить разговор завтра.

На следующий день остальные члены политбюро, поняв, что надо брать пример с Яковлева, чтобы быть в фаворе у генсека, выступают намного более бодро и энергично: все за демократию, против Нины Андреевой. Начинает премьер Рыжков, продолжает министр иностранных дел Шеварднадзе, подхватывает даже глава КГБ Чебриков, который накануне говорил ровно противоположное.

Соглашаются все, правда, некоторые параллельно жалуются на журналистов. Министр обороны Язов, например, не может понять, почему в газетах превозносят покойного певца и поэта Высоцкого, а не солдат, воюющих в Афганистане: «Высоцкий… Какой подвиг он совершил?»

В итоге политбюро единогласно — как обычно — принимает решение: статью публично осудить, опубликовать разгромный материал в газете «Правда». Рыжков намекает, что надо отстранить Лигачёва от курирования идеологии. Но Горбачёв считает, что и так победил и не стоит добивать второго секретаря.

Разгромную статью в «Правду» пишет сам Яковлев. И есть некоторая ирония в том, что через 16 лет после выхода статьи «Против антиисторизма» тот же автор, опять же цитируя Ленина, разоблачает Сталина. Но в этот раз он уже говорит с позиции силы, потому что он власть, он занял место сталиниста Суслова и определяет государственную идеологию.

Выход этой статьи — момент окончательного разрыва отношений между Яковлевым и Лигачёвым. С того дня они уже не скрывают, что являются заклятыми идейными врагами.

Впрочем, руководители среднего звена пока не понимают, чья взяла. Скандальную молодежную программу «Взгляд», придуманную Яковлевым, возвращают в эфир, но ведущих меняют — на более умеренных, чтобы не злить Лигачёва.

Здоровые силы

За следующий после погрома в Сумгаите месяц положение дел и в Армении, и в Азербайджане обостряется. В обеих республиках полностью подорван авторитет местных партийных чиновников, но увеличивается влияние оппозиционных движений. Самое заметное среди них — комитет «Карабах», образованный лидерами протестных акций в Ереване. Следом в Нагорном Карабахе возникает националистическое движение «Крунк» («Журавль»), его видный член — молодой функционер компартии Роберт Кочарян.

Горбачёв негодует. По его мнению, все это — происки врагов перестройки, он двигает страну по пути реформ, а националисты на местах губят его начинания. Поэтому он полон решимости с ними бороться. Его помощник Черняев пишет в дневнике, что у Горбачёва есть две темы, которые совершенно выводят его из себя: Нагорный Карабах и Ельцин. 

Политбюро обсуждает, что делать с армянскими оппозиционерами. Звучат предложения ввести в Армении дополнительную цензуру, отключить для Армении международную телефонную связь, запретить иностранным журналистам посещать регион и даже задержать активистов комитета «Карабах». 

Однако Горбачёв опасается, что арест может сделать из них героев. Вместе с этим генсек рассуждает о большей открытости и вовлечении «здоровых сил» в общественную дискуссию — это очень популярный советский штамп: «здоровыми силами» в СССР всегда называют марионеточные организации, которые действуют под четким руководством Кремля и КГБ. 

Тем временем популярность комитета «Карабах» растет и за пределами Армении. Московские перестроечные СМИ, вроде журнала «Огонек», пусть и с запозданием, но очень активно рассказывают о произошедшем в Сумгаите. Симпатии столичной интеллигенции очевидно склоняются на сторону армян. 21 марта Андрей Сахаров пишет письмо Горбачёву в поддержку требований армянского населения Нагорного Карабаха.

Елена Боннэр и Андрей Сахаров принимают близко к сердцу новости из региона. Знакомые из Армении присылают им по почте тридцать свидетельств о смерти жертв сумгаитского погрома. Боннэр переплетает их — делает книжечку, которую носит с собой. 

Уже в январе 1989 года Сахарова пригласят на встречу московской интеллигенции с Горбачёвым. Боннэр туда, конечно, не зовут. Когда речь заходит о Карабахе и Горбачёв говорит с трибуны, что, мол, власти опоздали на три часа, Сахаров вскакивает, бежит к столу президиума и, размахивая свидетельствами из Сумгаита, кричит: «Вы не на три часа, на трое суток опоздали, вы должны признать это!»

Два посланника из Москвы

Чтобы сделать ситуацию