Первые христиане: какими они были «на самом деле»? - Андрей Сергеевич Десницкий Страница 11

почти ничего, кроме того, что они, несомненно, были. О мифах и этике – довольно много. Достаточно ли будет сказать, что мы неплохо представляем себе, во что верили первые христиане и как они стремились себя вести, но при этом почти не знаем, как именно проходили их молитвенные собрания? И, как уже было сказано выше, мы склонны восстанавливать предысторию ортодоксии, но упускать из виду то, что ей не соответствует, пусть даже оно не воспринималось как основное и наиболее правильное в те самые первые десятилетия жизни христианских общин.

Далее Тайсен определяет основные функции религии. С точки зрения психологии это функции когнитивная (постижение мира и своего места в нем), эмоциональная (чувство защищенности) и прагматическая (легитимация форм жизни и образцов поведения).

С точки зрения социологии религия помогает социализации (выстраиванию общественных связей) и улаживает конфликты между различными социальными группами. При этом религия помогает людям преодолеть кризисы, с которыми они сталкиваются в жизни, и одновременно порождает у них новые кризисы. Религия предлагает своим последователям определенные роли, которые принимаются и исполняются в рамках ритуалов.

Смысловое пространство размечают символы – материальные предметы, которые указывают на некую иную по отношению к ним реальность. В отличие от ролей, они, по мнению Тайсена, не персонифицируются, не связываются с конкретными личностями. Здесь, впрочем, нужны какие-то оговорки, потому что в раннем христианстве символы чаще всего указывают лично на Христа. По-видимому, Тайсен имеет в виду, что если некий конкретный человек принимает на себя определенную символическую роль («подражайте мне, как я – Христу», говорит Павел в 1 Кор. 4:16), то ее нужно рассматривать уже как роль, а не как символ. Наконец, религия устанавливает для своих последователей нормы, которым они призваны следовать.

Исходя из этого, раннее христианство разумно описывать не как некую сущность, которая равна себе самой и является сразу в готовом виде, а скорее как процесс изменений, которые происходили в существующем иудаизме и вокруг него. Притом происходили они в разных местах и с разной скоростью, а возможно, даже в разных направлениях.

В чем заключались эти изменения? С точки зрения Тайсена, из двух базовых аксиом иудаизма: монотеизм (вера в Единого) и заветный номизм (исполнение Закона как Завета с Богом) – в христианстве остается первая, а вторая сменяется верой в Искупителя. Все остальное вытекает из этого.

С тем, что христианство возникает из иудаизма, согласно большинство исследователей. Как формулирует это упомянутый выше Вермеш, «поначалу все члены Иисусова братства были иудеями и вели традиционный для иудеев образ жизни, включая культовую практику»[44]. Это утверждение требует уточнений: какой именно образ жизни можно считать для иудеев I в. традиционным и что делать с многообразием практик, о котором сообщают практически все источники (фарисеи, саддукеи и ессеи явно вели себя неодинаково)? Действительно ли был такой период развития раннехристианской общины, притом период достаточно продолжительный, когда все или почти все христиане по происхождению были иудеями?

Кстати, с ессеями обычно отождествляют кумранскую общину – закрытое сообщество сектантского типа, жившее недалеко от Мертвого моря и уничтоженное в ходе Иудейской войны в 70-е гг. В них порой видели предшественников христиан, прежде всего на том основании, что обе группы жестко критиковали официальных духовных лидеров иудаизма и совпадали в некоторых внешних деталях (например, выражение «сыны света», как в Лк. 16:8 и 1 Фес. 5:5, использовалось кумранитами как самоназвание). Но все же этих совпадений явно недостаточно, чтобы говорить о происхождении христианства из ессейского движения или конкретно кумранской общины; скорее, речь идет о типологическом сходстве некоторых деталей у двух (или трех!) вполне самостоятельных течений, объединенных разве что неприятием официальной линии и напряженным ожиданием конца времен[45].

Впрочем, с тезисом Вермеша согласны не все. В наши дни особую остроту приобрел еще один очень важный вопрос: о соотношении христианства с иудаизмом (он, разумеется, связан с вопросом об отношении к Моисееву закону). Мы глядим на него из нашей современности, когда существуют одна и другая религия, каждая во множестве вариантов, притом мы знаем: в истории случалось, что люди, называвшие себя христианами, преследовали и даже убивали иудеев. И потому мы не можем рассматривать этот вопрос как чисто научный, любая теоретическая модель будет иметь практические выводы. Подробнее мы рассмотрим этот вопрос в разделе 5.2, но самые принципиальные соображения на эту тему стоит высказать в самом начале книги.

Традиционный взгляд, если говорить упрощенно, выглядит так: христианство вышло из иудаизма, причем разделение это состоялось достаточно рано, уже в I в. (обычно тут говорят об Иудейской войне и связанных с ней событиях). С тех пор это две разные религии. Понятно, что этот взгляд можно оспорить с двух противоположных позиций:

● Христианство возникло независимо от иудаизма.

● Христианство на протяжении долгого времени оставалось вариантом иудаизма.

Первый вариант встречается редко и выглядит маргинальным. На русском языке он был впервые представлен Сергеем Лёзовым и уже в недавнее время получил продолжение и развитие у Дмитрия Браткина[46]. Лёзов говорит о «непроисхождении христианства из иудаизма», но при этом не пытается определить ключевые понятия своего тезиса: «происхождение», «христианство» и «иудаизм», а ведь все три слова используются очень по-разному.

С этой точки зрения некие эллинистические авторы просто использовали образ иудея Иисуса, чтобы создать свое, принципиально новое вероучение, которое затем было «иудаизировано», т. е. иудейские черты были в него привнесены извне. Появление этого тезиса (сначала в виде доклада на конференции еще в 1990-е гг.) вызвало бурную полемику. В завершение своего небольшого текста Лёзов говорит о том, какой практический вывод следует из его тезиса: если христианство по своему происхождению никак не связано с иудаизмом, то не имеет никакого смысла и так называемый иудейско-христианский диалог, которым занимаются представители обеих религий на протяжении последних десятилетий. Нет никакой потребности и в том, чтобы осмыслить отношения между этими двумя религиями: они просто разные, как, к примеру, христианство и ислам, у которых тоже немало общих образов, идей и сюжетов.

Эта точка зрения не выглядит слишком убедительной уже просто потому, что у нас есть прекрасный пример античной религии, которая использовала заимствованный образ, – это митраизм, т. е. почитание Митры (мы поговорим о нем подробнее в разделе 5.1). Строго говоря, изначально Митра был персидским божеством, и его культ сохранял некоторые персидские атрибуты («перс» – название одной из ступеней посвящения и проч.), однако при том, что персы неизменно оставались главными внешними врагами римлян, его культ стал почти одновременно с христианством распространяться по империи, но был уже совершенно не похож на индоарийские культы и, кстати, практиковался в основном в западных частях империи. Излишне говорить, что не существовало никаких «персомитраистов», которые были бы одновременно