Время героя. Роман «Санькя» Захара Прилепина в контексте истории и культуры - Андрей Геннадьевич Рудалёв Страница 11

«В чем, собственно, состоит идеология “Союза созидающих”, понять сложно. Чего хотят Саша (Санькя) и его друзья-“эсэсовцы”? Каковы их идеалы? Честно говоря, прочтя роман Захара Прилепина, я их так и не понял. “Эсэсовцы” не любят безжалостную и циничную власть? Несомненно. Им неприятен буржуазный мир, общество потребления им кажется пошлым? Да, наверное. Но этого мало», – задавался вопросом на страницах «Нового мира» (№ 10, 2006) Сергей Беляков.

Критик продолжает, пытаясь ответить: «Для “эсэсовцев”, сторонников Костенко (и, видимо, его прототипа – Савенко-Лимонова), революция – цель и смысл жизни, а бунтарь-революционер – единственно достойная форма существования человека».

В итоге диагноз поставлен такой: «стихийный анархизм, очень радикальный и очень наивный». Рядом и приговор: «борьба “эсэсовцев” может окончиться только гибелью». Бунт ради бунта, бессмысленный и беспощадный, тот самый топор, противоположный иконе. Энергия разрушения, оппонирующая созиданию, или все-таки, наоборот, защитная реакция цивилизационного организма?..

Любопытное наблюдение делал Беляков и по поводу смены «интеллектуального климата эпохи». Он отмечал, что либералы стали искать себе временных союзников среди «радикалов». Отсюда и определённые симпатии к нацболам, и попытки заигрывания с Прилепиным. Увидели в них тех самых «недоростков», которых можно использовать в своих целях? Ещё бы: стихийная необузданная сила и якобы без чёткого понимания, как её можно применить, без внятных целей.

Надо сказать, что главный тогда по культуре Михаил Швыдкой не скупился на похвалы «Саньке». Отмечал, что это «очень сильный роман», и говорил о полезности экранизации (правда, после публикации «Письма товарищу Сталину» он отказал Прилепину в звании русского писателя).

Хвалил роман и известный либеральный литератор Александр Архангельский[2], отмечавший, что Прилепин «писатель – прекрасный. Вменяемый, умный, тонкий». И приводил свои слова, сказанные Захару: «Я вашу политическую идеологию не уважаю, ненавижу. Но вас как писателя уважаю. Это разные вещи. Надо разделить». После 2014 года Архангельский, как и многие другие либеральные деятели, стал утверждать, что Прилепин закончился в качестве писателя.

«В нацболах (в прилепинских “эсэсовцах”) заключен кристаллизованный, очищенный до предела нонконформизм, которого ещё со времен Чернышевского придерживалась немалая и, я полагаю, не худшая часть нашей интеллигенции. Нацбол способен совершить такое, о чём нормальный интеллигент-нонконформист, неважно, либерал он или почвенник, только мечтает. Мне кажется, что нацбол, швырнувший в бесстыжего министра или прокурора банку майонеза, вызывает уважение и зависть у наших оппозиционеров», – отмечал Сергей Беляков.

Впрочем, анархизм и антигосударственный характер деятельности тех же «союзников» – скорее, поверхностный взгляд. Дальнейшее развитие событий показывает, что был вовсе не бунт ради бунта.

Тот же Прилепин никогда не был анархистом и сам о себе говорит, как о государственнике. Или Эдуард Лимонов. События после 2014 года показали, что он – вовсе не ненавистник государственности, каким его пытались выставить оппоненты. Оставаясь критиком власти, в определённой мере сплотился с ней, в том числе по теме Украины. Тогда стало понятно, что многие тезисы, казавшиеся маргинальными в девяностые и в нулевые, в дальнейшем стали восприниматься в качестве предвосхищения развития событий отечественной истории, её регенерации.

Понятно, что подобная позиция, особенно Захара Прилепина, не могла не остаться порицаемой со стороны фанатичных сторонников протеста ради протеста, эстетики стихийного бунта и так далее. Таковы, например, главные претензии к нему, сформулированные Романом Сенчиным в повести «Помощь».

* * *

«Я написал роман “Санькя” о проклятых бунтовщиках», – это из колонки Захара Прилепина «Кого люблю, того не милуют» (октябрь, 2023), где он признаётся: «люблю проклятых». Это смутьяны, возмутители спокойствия. Своевольные, которых не загнать под тот или иной стандарт.

По его словам, это осознание пришло, когда очнулся после покушения.

Писатель выстраивает генеалогию всех этих проклятых: «Из всех древнерусских князей в раннем детстве более всего я почему-то любил Святослава – язычника, дерзкого хищника, поперечника матери своей.

Подростком я читал всё, что написано на русском языке о смутьянах: Болотников, Разин, Кондратий Булавин, Игнатий Некрасов, Салават Юлаев и Пугачёв значили для меня больше, чем все эти мушкетёры, все эти сыщики с Бейкер-стрит.

Старица Алёна была мне несравненно интереснее и понятнее Жанны д'Арк.

С детства я болею Есениным с его неотступной тягой к суициду, с его исповедью пугачёвского подельника Хлопуши, с его бесконечной болью, которой нет и не будет конца.

Любимым моим писателем был сначала Аркадий Гайдар с его “мне снились люди, убитые мной в детстве”, а следом я набрёл на томик военных рассказов Всеволода Гаршина – и заболел им, его судьбой. Гаршин был солдатом. Ещё он был самоубийцей. Ещё он был сумасшедшим».

Вспоминает Аввакума, отлучённого от церкви Льва Толстого. Из современников в этот ряд вписываются ополченцы, которых он знал и про которых написал: Арсен Моторола, Саша Злой, Александр Захарченко, которых «полюбил в конечном итоге за то, что собственное право на рай было однажды выброшено ими как скомканный билет в кино, которого они не увидят, потому что у них нашлись в тот вечер другие неотложные дела».

Союзники и Саша Тишин – также из этой человеческойпороды, у них масса других неотложных дел, нежели благопристойное поведение с оглядкой на обстоятельства.

«Я люблю эту вот воплощённую в живых людях муку, за которой почти не угадывается свет. Но я хочу его увидеть», – писал в той колонке Прилепин. Свет вообще крайне трудно разглядеть, но уж что совершенно точно, в этих людях нет внутреннего гноя, и там не копошатся черви.

Они живут, будто «поедая собственную душу», как кинул в финале Саша Тишин советнику Безлетову. И эти души питают страну: «не праведниками живёт, а проклятыми». Это слова всё того же Саши Тишина. Себя он и называет «проклятым».

Близка и модель поведения православного подвижника, воспринимающего себя многогрешным, использующим формулы самоуничижения. И это вовсе не поза, чтобы закрепиться в агиографическом каноне. Христианский канон так и формировался – у самого края ересей, в сражении и диспуте. Так и отечественная традиция – на грани еретического.

Вот у того же Тишина жизненный путь был крайне далёк от сусальности, но он достаёт нательный крестик, кладёт его в рот. И дальше откровение, что «ничего не кончится».

И в этом, безусловно, слышится евангельское: «Кто хочет душу свою сберечь, тот потеряет её, а кто потеряет душу свою ради Меня, тот обретет её…» (Мф 16:25).

* * *

«Сел на поезд и приехал. Не вникал. Русские здесь, вот и приехал», – так Арсен Павлов (Моторола) рассказывал о своём появлении на Донбассе. Кто его разбудил, кто заставил явиться на передовую истории, стать одним из символов русской реконкисты? Когда разнесли в щепки прежнюю страну, ему было только восемь.