О мировом значении русской литературы - Наум Яковлевич Берковский Страница 8

Западные критики любовались этим русским штурмом, но не смели к нему присоединиться, не один Эннекен ссылался на «науку» как на силу, которая не может не обуздать молодое вдохновение, молодую заносчивость и чрезмерные требования к жизни. Даже Вогюэ, охотно подчеркивающий в себе независимого артиста и фрондирующий перед научным духом века, все же оставался почтителен к святыням позитивизма. Толстого и Досто­евского пытались судить тем самым судом Мальтуса, Копта, Милля, Спенсера, все мнения и приговоры кото­рого были им двоим отлично известны и ярко ненавистны. Разумеется, дело было не в науке, которая сдерживает За­пад и еще не способна сдерживать начинающих свою цивилизацию русских. И наука позитивистов, и искусство школы Золя возникли от общего условия, были вероисповеданием поздней буржуазной цивилизации, старавшейся придать общеобязательный смысл своим неудачам и объ­яснить их как факт естественный и при любых обстоя­тельствах неизбежный. Человека и его руководящее зна­чение снять со счетов отнюдь не принуждала наука как таковая — настоящая социальная наука учила совсем иному, и обесценение человека было делом доктринеров поздней цивилизации Запада, стихийно или сознательно желавших защитить ее. Эта цивилизация обессилила человеческую личность, разбросав людей по своей территории, безо всякой прямо ощутимой связи между ними, уничтожив их общественное значение, сделав их придатками к своему механизму, поставив их в отрицательное отношение друг к другу. Русские овладевали этой циви­лизацией на особых условиях, позволявших им духовно и художнически подняться над нею.

III

В ранних западных отзывах на русское искусство не редко повторяются два положения, исключающие друг друга. То указывают на «антропоцентризм», то на безличие, на стремление затереть человека, лишить его прав на самостоятельность. Сравнение Достоевского с Шекспиром стало стереотипным — не было ни одного критика английского, немецкого, французского, который не вы сказался бы горячо о «современном Шекспире», Раскольников же почти всегда и всюду понят как «современный Макбет». Англичане, которые берегут имя Шекспира, кажется, щедрее других в шекспировских параллелях для Достоевского, настолько бесспорно и для них, что Достоевский — величайший из поэтов человеческой личности являвшихся миру в пошекспировское время. Тут же говорится и другое: русские, и Толстой, и Чехов, и Тургенев, и тот же Достоевский, — буддийские «нигилисты», они хотят от личности самоотречения, они любуются нирваной, они опасны своей волей к небытию, своим восторгом перед безличием и бессознательностью первозданной природы. О русском «буддизме» на Западе писали и пи­шут. Начало ведется от Вогюэ, который и после книги своей о русском романс, по новым выводам напоминал, что «буддизм» — это разгадка русской души и русской культуры. Жюль Готье очень детально выписал буддийское мировоззрение Льва Толстого в работе, посвященной ему.[16] Леон Додэ высказывался умереннее : в русской ли­тературе он видел посредника между гением Азии и ге­нием Европы.[17] Позднее Сюарес вслед критикам 90-х годов писал о восточной идее у русских писателей, об идее уничтожения личности. «В этом смысле у всех русских восточное воображение».[18] В Англии Хэвелок Эллис с редкой доверчивостью подхватил утверждения Вогюэ и развил ученейшую картину России — европейской Индии, с подробностями этнографическими, филологическими, с. параллелями из истории религий, с утверждениями, будто русский крестьянин без труда сойдет в Лагоре или в Бенаресе за уроженца долины Ганга и будто бы у себя под Москвой он разговаривает чуть ли не на санскрите.[19]

Русский «буддизм» Вогюэ и его единомышленники вывели из русского коллективного сознания — огромное его значение в русской культуре и в русском искусстве было сразу же замечено западными писателями, но истолковать многие, из них умели его только как примитив, как праисторию, чудесным образом сохранившуюся у одного из великих народов Европы. Жюль Готье о Толстом: «Основная идея в творчестве Толстого — отрицание инди­видуальной жизни. Жизнь групп замещает жизнь индивидуальную».[20] . . У русских писателей, конечно, есть это уклонение в сторону элементарной коллективности — тема христианской простоты у Достоевского, поздний Толстой. Однако же это побочное явление, и Запад совер­шил огромный просчет, именно здесь усматривая существо русского художественного и философского сознания. Западные критики твердили, что коллективность у русских — все, это их откровение миру. Затем же оказыва­лось, что русские поведали миру о каких-то духовных пережитках Азии в своей среде и что в этом-то и состоит русская новизна перед Европой. Заранее следовало бы предполагать, что «русский дар миру»[21] и может, и должен заключать в себе нечто всемирное, и следо­вало бы искать, в чем оно. Вместо этого оглядывались на Россию, как на «мост в Азию», искали за каждым русским углом, где и когда тут проживал некий азиатский божок — «Будда», так изобличал своих предшественников Отто Каус, писатель более поздней поры, пы­тавшийся изменить обычное отношение к русской куль­туре.[22]

Между тем в России была коллективность, не пережи­точная, не оставшаяся от предисторических времен, а коллективность, складывающаяся на новой основе, и в этом ее мировое значение. Европа, усваивавшая классических русских писателей, едва помнила, что и у нее были периоды огромно могучего и живого сознания совместной жизни людей и что в эти периоды она произ­вела свою высшую культуру, произвела Шекспира, Рембрандта, Бетховена. В европейской критике русский «антропоцентризм» и русская коллективность стоят друг против друга. На деле они друг друга не исключают, но взаимны, невозможны порознь, продолжают друг друга, взаимно друг друга поощряют и воодушевляют. Русский антропоцентризм в искусстве не был фразой, бессильным притязанием, а был воплощенным, воочию показанным делом художника лишь потому, что в русском историче­ском опыте, в самой русской действительности содержа­лись примеры значения личности — ее значения, когда она живет и действует заодно с остальной человеческой массой, прямо или издалека поддержанная ею. И это относилось к личности современной, овладевшей средствами современного развития,— именно она могла доразвить себя, добиться свободы и самостоятельности лишь в союзе народом и нацией, как и нация, народ приобретали со­держание, лишь когда они поддерживали интересы личности.

Многие иностранцы, писавшие о классической рус­ской литературе, сложили для себя