О мировом значении русской литературы - Наум Яковлевич Берковский Страница 7

мир теряет эстетическое содержание, поэтический смысл, а также свою эстетическую форму — образность. Форма искусства требует, чтобы целое было представлено через часть, было сгущено в каком-то частном явлении. Но часть эта не избирается произвольно. Для широкого мира, для мировой действительности, «представляющей», выражающей частью может быть только человек, так как, несмотря на все временные заслоны, на все социально-истори­ческие осложнения, человек был и есть главная сила мирового развития и в человеке содержится мировой итог. Развитие природы, общества, культуры отложилось на человеке, через человека можно читать и прошлое, и настоящее мировой жизни, он реально «представляет» их и поэтому может их представлять также в ис­кусстве.

И форма, и радость искусства исчезли у натуралистов, развенчание человека привело к тому, что искусство пе­рестало говорить, утратило орган выражения, мир оказался гнетущим, бессмысленным зрелищем, исключающим человеческую свободу и творчество, жизнь оказалась ли­шенной роста, внутреннего подъема и внутренней связи, оказалась врагом поэзии. Русская литература, когда ее впервые широко узнали, для Европы встала как контраст искусству и миропониманию Золя и Тэна. Перед Европой появились живые, полные мыслью о своем призвании, колоссально изваянные русские герои — из романов Толстого и Достоевского, позднее — из романов и рассказов Горького. Русская уверенность в том, что мир принадлежит человеку, русское требование, чтобы так было и оставалось, шли наперекор всему принятому тогда на За­паде. Эннекен, критик чрезвычайно умный и даровитый, чьи статьи о русской литературе стоят повышенного вни­мания, прежде всего указывал на это человеческое царство в произведениях Тургенева, Достоевского, Толстого, пытался ограничить это царство и упрекал русских в том, что роль человека у них преувеличена, в то же время отлично понимая, что здесь источник всей притяга­тельности русского художника.[11] Эннекен, который тоже был позитивистом, хотя и особого рода, спорившим по разным пунктам с Тэном, проповедовал русским писателям объективный холод, покорность мировым законам, «научный» взгляд и отказ от вечных хлопот о личности челове­ческой, неустроенной в современном мире. Но тут же Эннекен признает, что русский антропоцентризм — это и есть главная поэтическая сила в русских произведениях. Он в Тургеневе ценит лиризм, дар «интимного деликатного проникновения» в людские души и пишет о Тургеневе положительно: «Его книги имеют качество, на сегодняшний день отсутствующее почти во всех наших лучших произведениях — они не жестки к человеку».[12]

В статье о Толстом Эннекен особенно настойчиво вы­деляет наполненность романов Толстого человеком, человеческими интересами, живыми и страстными, связанность всего существующего с человеческим ощущением, волей, чувством. Эннекен уясняет читателям, что из этого следует и все поэтическое переживание жизни у Тол­стого и что от этого зависит и грандиозный объем его творчества: только вокруг человека можно сосредоточить эпопею, только через человека, деятельно и цельно живущего, можно представить в искусстве в едином, изнутри собранном виде всю бесконечную жизнь современ­ного мира. Эннекен обращает особое внимание на отсутствие чистых описаний в романах Толстого. Тут виден французский литератор, приученный к поэтике Гонкуров, Флобера Золя. Описание — характернейший признак позднего французского романа. Оно разрослось непомерно, приобрело порочную самостоятельность, стало мертвой частью художественной композиции, грозя за­хватить ее всю целиком. Так сказывалось «отрицание человека» во французском романе. Действительность ускользала от человеческой власти над нею, она более не вклю­чена в человека, человек не связывает и не скрепляет ее собою. Французские писатели, которые тем не менее стремились сохранить в романе мир в его полноте, должны были вводить в дело одну за другой эти незави­симые, неприуроченные описательные части, эти рас­сказы о вещах, потерявших управление человеком, непрочувствованных им, эти пейзажи города и деревни, рассыпавшиеся, так как некому населять их единой жизнью, и созерцательной, и лирической, и действенной. Эннекен о Толстом: «Возьмите как пример самую традиционную картину — возвращения весны, возьмите из „Анны Карениной “ прогулку помещика Левина: он вышел в этот первый прелестный весенний день обозреть поля с их черными глыбами, загородки, где мычит скот, взбудораженный и опьяненный непривычным свежим воздухом, и затем описана поездка Левина верхом, по лесам где на него несет мягким и сырым дуновением oттающего снега, который сбегает прозрачными ручьями чуть-чуть загрязненными мерзлой землей. Привычные, но уточненные подробности, живые ощущения, заново воскрешенные в памяти наблюдателя, который более чуток и более способен восхищаться, который более непосредственно правдив, чем это обычно бывает в реалистических романах, — все это теснится здесь одно подле другого и все это как бы взято грубыми и дружескими руками; и здесь нет повода говорить об описательных эпизодах в точном смысле их, здесь нельзя отделить черты образующие картину от вереницы дум и внутренних ее стояний действующих лиц, присутствие которых в этих сценах и послужило поводом к повествованию... У Толстого чистые описания отсутствуют. Природа для него не что иное, как арена для человеческого действия, — среда обнаруживаемая лишь в меру того как она вносит разнообразно в чувствование и волю, определяет их, ставя условия для человеческих поступков».[13] Так, для Эннекена Толстой — это претворение всей действительности в человеке, обладание ею в человеческом образе.

Вогюэ свою знаменитую книгу о русском романе начинает очерком европейского, французского реализма в его последней стадии, и здесь Вогюэ подробнее всего описывает, во что превратился у поздних реалистов об­раз человеческий — обезличенный, загнанный, трактованный как простейшая величина научной физики — «атом», или же соответственно простейшим понятиям других наук как «бесконечно малое» или «микроб». Европейское общество свело человеческую жизнь к элементарному единообразию, поэтому язык научных схем более всего по­добает для него. Наш мир, говорит Вогюэ, «сводится к бесконечно малым», наш век — «век микроба».[14] Все это у Вогюэ — постоянный европейский фон, которому и противоречит русская литература, где признается преобладание человека в мире, где ценится его живая неповторимая индивидуальность. Русский метод в искусство обнаруживается для Вогюэ в произведениях Тургенева: «Он (Тургенев) не демонстрирует перед нами картин волшебного фонаря, он демонстрирует жизнь; факты сами по себе мало занимают его, он видит их лишь сквозь душу человеческую и как они отражаются на мо­ральной личности».[15]

По лицам русских героев Запад мог читать и читал историю страны, из которой они пришли, историю ее борьбы, ее надежд. Страна, ее природа и история, ее физические и культурные богатства в этих персонажах литературы были стянуты как бы в большие образные узлы. Уже то обстоятельство, что богатство жизни