Чёт-нечет. Раздел старинного имения, или Пособие по новейшей литературе - Захар Прилепин Страница 20

Я так любил его.

Не знаю, что со всем этим делать теперь.

Краткая история одного приятельства

Игорь Валентинович Чурдалёв

(21 июля 1952 – 26 мая 2020)

Чурдалёв вёл себя как мушкетёр.

Он был похож на всех четверых мушкетёров сразу.

Склонность Атоса к чуть мрачным, но всегда трезвым – не взирая на выпитое – размышлениям. Склонность Арамиса к лирическим приключениям, и умение быть благодарным благосклонной судьбе. Спокойное добродушие Портоса. И фехтовальная дерзость ДАртаньяна.

В сущности, мы должны были оказаться врагами.

Чурдалёв – сын советского офицера-подводника и внук своей дворянской бабушки Галины Сергеевны Мусихиной, воспитавшей его, – был категорическим, бешеным, безудержным антисоветчиком.

Мне было 14, 15, 16 лет, когда я всё время видел его по нижегородскому телевидению. Кажется, у него была какая-то своя программа. И там он в разгар демократических реформ рассказывал, как он ненавидит советскую власть, как желает ей сгореть в аду и никогда более не возвращаться.

Я же советскую власть – любил и жалел. В числе многого прочего, мне нравился статус поэта в Советском Союзе. Я мечтал стать советским поэтом с девяти лет.

Чурдалёв успел стать советским поэтом, выпустив в СССР две поэтические книжки (вторую – в столичном издательстве «Современник»), и заработав какое-никакое, но всероссийское имя.

Тогда, в момент торжества явившейся к нам демократии, предполагалось, что новое время откроет новые горизонты. Но оно лишь закрывало их.

Думаю, в те дни Игорь Чурдалёв считал схлопывающиеся литературные надежды – явлением временным.

Однако это стало постоянным явлением, увы.

В 1991-м я поступил на нижегородский филфак. Филфак тогда располагался на площади Минина – а Союз писателей находился в двух минутах ходьбы оттуда. Я уже писал стихи, и мечтал их показать кому-то значимому.

Хотя вру, не кому-то – а вот именно ему. Я знал его стихи, я считал его настоящим поэтом.

Однажды я набрался смелости и позвонил Игорю Чурдалёву. У меня был весомый повод. Дело в том, что Игорь Чурдалёв служил в армии вместе с моим родным дядей, братом моей матери – Виктором Николаевичем Нисифоровым. Однажды в пору службы, отправленный в наряд, срочник Чурдалёв начал всерьёз замерзать, и, готовясь уйти в мир иной, вырубился, заснув на диком холоде. Его извлёк с того света мой дядька – набил по щекам, растряс, пробудил, притащил на себе в казарму, оживил, реанимировал, вернул с того света.

Чурдалёв помнил о своём чудесном спасении всю жизнь, и однажды по телевизору про это рассказал. Дядя, который Чурдалёва с армии не встречал, выступление увидел, чем был крайне растроган.

И вот я позвонил Чурдалёву на домашний, сказав, что с ним говорит племянник того самого Нисифорова, который спас ему жизнь. А ещё я пишу стихи.

Чурдалёв сказал, что ждёт меня в Союз писателей.

– Приносите тексты! – сказал. – Обязательно – тексты! – повторил он.

Я пришёл в Союз. Мне только исполнилось 16 лет.

У Чурдалёва там был свой кабинет.

Из коридора было слышно, как он экспрессивно разговаривает с кем-то. Я посидел минут десять, или пятнадцать, или двадцать – и, снедаемый необычайным волнением, не дождавшись финала беседы, ушёл.

Я слишком его уважал. Я посчитал, что это глупо с моей стороны – отнимать его время.

И больше не вернулся.

Я закончил свой университет, потом долго бродил по миру, и пришёл к Игорю Чурдалёву – уже молодым писателем, вчерашним омоновцем, человеком тридцати лет.

Мы стали дружить.

Его антисоветский пыл к тому времени поугас – он, по крайней мере, легко мне прощал моё левачество, моё нацбольство, мою привычку ходить по улицам и площадям с красным флагом. Кроме всего прочего, он совершенно не был похож на традиционного демократа – пацифиста и рыночника; напротив, он болел за русских во всех военных конфликтах той поры, а либеральных правозащитников (защищавших во всех конфликтах кого угодно, кроме русскоязычного населения) натурально презирал.

Возможно, влияние дворянской бабушки усилилось опосредованным влиянием отца.

Кроме всего прочего, Чурдалёв зарабатывал на жизнь тем, что создавал телевизионные программы о нижегородских заводах и фабриках – и, думаю, наблюдаемое им крушение советского производства тоже подталкивало его к некоторым неизбежным выводам.

Впрочем, мы этого не обсуждали. Мы говорили – о войне, о внутренней свободе, о литературе. О литературе – более всего.

Чурдалёв терпеть не мог так называемых «бардов» – это меня по-хорошему забавляло: я тоже не слишком любил подобную эстетику, отдавая предпочтение холодным профессионалам стиха, не пытающимся компенсировать отсутствие мастерства этим вот треньк-бреньк и как бы душевным подвыванием.

В поэзии Чурдалёв был безусловным, по самому высокому разряду, мастером. Вес слова знал – идеально.

Его поэзии не были свойственны навязчивые эмоциональные перепады, ложная певучесть, паразитирование на чувственных темах, нарочитая музыкальность, восклицания, воздыхания.

Он, будто бы вдавливая беспощадное перо в мякоть бумаги, безупречно вёл свою мысль.

Он, конечно же, был мыслитель в поэзии, он был – философ.

Но за внешней его холодностью, чуть сдобренной фирменной чурдалёвской ироничностью (никогда не обращавшейся в сарказм, а оттуда в частое для наших дней своеобразное поэтическое человеконенавистничество) скрывалось огромное, мучительное напряжение.

Ему было – больно. Он шёл на боль, преодолевал её и благодарил судьбу за подаренный опыт. Он так никогда и не пожаловался на обрушенные надежды своей юности.

…Последний раз мы виделись на презентации антологии нижегородской поэзии. Составителем той антологии был я. Среди авторов Чурдалёв являлся, пожалуй, лучшим.

Он пришёл на презентацию – главный, по сути, гость – в хламину пьяным. Пытался читать с экрана телефона, едва добредая от строки к строке. К тому же у него были какие-то проблемы с челюстью – он шепелявил.

Меня это нисколько не обидело. Настоящий поэт – ещё бы он трезвый пришёл! Он всю жизнь был трезвым. Сколько можно.

Чурдалёв никогда не искал в поэзии простых ходов. Не пытался подольститься к читателю – но, напротив, поднимал планку всё выше и выше.

Он поставил целью пожизненно сохранить свою мушкетёрскую свободу: 20 лет спустя, 10 лет спустя, спустя жизнь.

Сохранил.

Но при том – и верность Родине сохранил.

По мнению витий, на речи ярых,

страна моя виновна навсегда,

пока её земля, её вода,

её просторы в непомерных далях,

и свод над ними – ей принадлежат,

как будто бы столетия назад

всё это нам досталось как подарок.

Но чуть встревожишь

пласт подземной тьмы —

любое поле выстлано костьми,