Чёт-нечет. Раздел старинного имения, или Пособие по новейшей литературе - Захар Прилепин Страница 19

Ждал месяц, потом второй.

А на Пасху дядя Саша умер.

Он был хороший писатель. Он писал тонкой кисточкой. Он умел делать прозу, настроение, лирику.

Он слушал джаз – и умел делать джаз в прозе. Импровизировать, вести мелодию.

Одно время Кабаков был ужасно знаменит – его роман «Невозвращенец» был переведён на какое-то аномальное количество языков, сам Александр Абрамович уверял, что «больше, чем Солженицын».

Полагаю, что к Солженицыну он относился с некоторой ревностью. Как, предположу, и друг Кабакова – Василий Аксёнов.

Ещё Кабаков терпеть не мог большевиков и советскую власть – по этой причине мы, вроде, и не должны были дружить, – но едва ли я возьму на себя лишнее, если скажу, что у нас были очень тёплые отношения.

Я смотрел на него – снизу вверх, с любящей улыбкой.

Мы постоянно разыгрывали с ним какой-то наш общий спектакль, «старый мудрый учитель и нерадивый ученик». Нам обоим было забавно в это играть.

Не помню, когда и где мы впервые разговорились с ним – на каком-то, наверное, литературном сборище – году в 2009-м, например, – но, в общем, потом, при всякой встрече, мы не расставались целыми днями.

Признаться, при том помногу выпивали.

Кажется, это в Индии началось. Гостиница в Дели, куда его заселили, была на другом конце города от той, где жили мы, молодые литераторы, – но он сам приезжал ко мне в гости каждый вечер.

И мы несколько ночей кряду, встречаясь часов в 9, говорили с ним едва ли не до утра, попутно выпивая аномальное количество водки. Он совершенно не пьянел. Ни на миг.

Вот это школа была!

Он был такой добрый, ироничный, чудесный. Как папа Карло.

Я и не вспомню теперь, о чём мы говорили. О чём-то смешном.

Только один раз, помню, он вдруг сказал мне:

– Захар, понимаешь, дело даже не в том, что все вокруг умрут. Мужчины умрут – это всё ерунда. Захар, ведь умрут все женщины на планете!..

Эта мысль, мне показалось, изводила его. Он будто пытался уместить её в сознании.

Я, смеясь глазами, чокнулся с ним – и выпил, одновременно проследив, как печально закинул рюмку водки в себя и он. Стукнув рюмкой о стол, я перевёл разговор на другое.

В нашей компании были писатели Ильдар Абузяров, Роман Сенчин и ещё кто-то.

Абузяров не пил – он должен помнить, о чём тогда шли разговоры.

Как-то под утро Абузяров огорчённо сказал мне:

– Кабаков никого не видит.

– В смысле? – переспросил я.

– Он разговаривает только с тобой. Он за всю ночь ни обратился к нам и словом. Он даже не смотрит на нас.

Потом, всякий раз встречаясь на какой-то очередной писательской гастроли, мы начинали с ним нашу гульбу по новой. Шли куда-то, хохоча, или, наоборот, не шли, а запирались в номере и там – кажется, ещё можно было курить, – искуривали несчётное количество сигарет и опустошали все бары в окрестных номерах: молодые и немолодые писатели добровольно отдавали нам весь свой алкоголь.

У него была сложная система представлений о сущем. Например, он никогда не был либералом – хотя в тех кругах его считали своим.

Но, помню, в 2013, кажется, году мы выступали вместе во Львове. У Кабакова была финальная пресс-конференция. Молодой украинский журналист поинтересовался:

– А как вы относитесь к украинской независимости и вообще к Украине?

Александр Абрамович иронически, но без улыбки, глядя поверх очков, спросил у организатора:

– А когда у меня поезд? Через час? То есть, успею до вокзала доехать?

Тот подтвердил: успеете.

И тогда Кабаков внятно произнёс:

– Я – русский монархист. Я считаю, что никакой Украины нет. Есть только Российская империя.

Не знаю, каким он был в молодости, а когда я его застал – он был верующим, воцерковлённым христианином.

Как-то, с некоторой даже горечью, он сказал мне:

– Захар, я не еврей. У меня мать – русская. Я – русский. Я считаю себя русским.

…В годы донецкой войны мы виделись только один раз, мельком.

Было некое литературное мероприятие – и я увидел его, одиноко сидящего в ещё полупустом зале. Кресла были мягкие, старые, в красной обивке.

Я поскорее, радостно пошёл по ряду к нему. Он был с тростью – и поднялся с трудом. Мы обнялись и дважды облобызались. Он был такой колючий, пахнущий табаком: будто дядя мой, будто я с детства его знал.

Проговорили разве что минуту.

Само собой, я спросил, что он думает по поводу наших либеральных литературных коллег – а именно: их отношение к украинскому, крымскому, донбасскому вопросу.

Кабаков своим фирменным шёпотом заговорщически сообщил:

– Захар, кажется, они все сошли с ума!

Я был удовлетворён его ответом.

Точно так же в своё время товарищ Кабакова – Василий Аксёнов – поразил либеральную среду тем, что, оценивая события на Северном Кавказе, выступил за российскую армию, жёстко раскритиковав «свободолюбивых» ваххабитов.

Кабаков позицию Аксёнова, естественно, разделял и тогда. Монархист же, ну!

К Аксёнову Кабаков – сам уже будучи стариком – относился как к учителю, любил его, – и в этой любви была удивительная джентльменская верность.

Говорят, в молодости Кабаков был донжуанистый, и вообще – неотразимый.

Наверняка это правда: очарование от него шло плотными волнами, и вся жестикуляция его была выверенной, достойной, мужской.

Он, к тому же, в своё время сдал на мастера спорта по боксу – и, глядя на него, я почему-то понимал, как выглядел Хемингуэй; как вообще выглядели полубоги той удивительной эпохи.

А ещё он отлично ругался матом – без малейшей вульгарности, по делу.

Помню, разговорились как-то про Лимонова, и я спросил у Кабакова, знал ли он Елену Щапову, за которой ухаживал юный поэт и портной Эдичка.

Кабаков всё тем же прекрасным, с хрипотцой, шёпотом поведал, как однажды Щапова явилась на какую-то вечеринку (дело было в самом начале семидесятых!) в платье из монет – то есть, вообще не тканевом. И под платьем, сказал Кабаков, на ней не было ни-че-го.

– Она была красивой? – спросил я.

Широко раскрыв глаза, Кабаков ответил всё тем же звенящим шёпотом:

– Она была… О! Ху!.. – и, в общем, произнёс по слогам нецензурный синоним к слову «ошеломительная».

И курил он – отлично.

И руки у него были – с длинными пальцами – какие надо руки.

И одевался он – великолепно.

Мы так не сможем уже. Мы так и не умели никогда.

Мне горько, что я тогда так