Забытые дети Гитлера. Шокирующая правдивая история о плане «Лебенсборн» - Тим Тейт Страница 9

Я догадываюсь, почему Герман отправил нас в Бад-Зальцуфлен. Думаю, мой отец все еще любил Гизелу и надеялся, что наше присутствие там каким-то образом вернет ее ему; что, несмотря на ее очевидную любовную связь с другим мужчиной – и их общего ребенка, – мы с Дитмаром послужим клеем, который скрепит их разрушенный брак.

В этом его ждало разочарование. Как и во многом другом. Мама время от времени нас навещала (свободная спальня в элегантном, хотя и далеко не величественном доме на Аказиенштрассе оставалась исключительно в ее распоряжении), но о примирении речи не шло.

Жизнь в Бад-Зальцуфлене была ужасной. Даже маленьким Дитмар был энергичным и трудно управляемым ребенком, хотя и не особенно капризным. Скорее всего, у него был СДВГ. Разумеется, они с Германом вели волевую борьбу. Он регулярно опаздывал домой из школы хотя учиться ему вроде бы не нравилось, – а Герман, который и в лучшие времена бывал вспыльчив, не понимал и не терпел этого мальчика. Дитмар его раздражал, и очень скоро он начал его бить.

На это было страшно смотреть: однажды он толкнул ребенка так, что тот пролетел через всю комнату. Но Дитмар его почему-то не боялся. Я же, напротив, была в ужасе: хотя меня отец никогда не бил, я жила в страхе перед его вспыльчивостью. Я боялась просить у Германа разрешения даже в самых пустяковых ситуациях и поручала это Дитмару. Однажды мы хотели пойти поплавать, но я не осмелилась отпроситься. Дитмар немедленно пошел просить вместо меня и получил разрешение, но для меня это ничего не изменило. Я по-прежнему была слишком напугана, чтобы разговаривать с отцом. А потом Дитмара забрали.

Кто-то (предположительно, отдел местной администрации по социальному обеспечению несовершеннолетних) решил, что, поскольку Герман не живет с женой и, следовательно, в нашем доме нет матери, Дитмар больше не может жить с нами.

В этом решении было несколько странных аспектов. Во-первых, оно касалось только Дитмара. Я была старше его меньше чем на год, но власти, похоже, не считали, что меня нужно забрать из-под опеки отца. Официально это несоответствие объясняли тем, что за мной будет присматривать пара средних лет (чета Харте), которая жила с нами и выполняла функции повара, экономки и общей прислуги Германа. Но никто не объяснил, почему этот уход и забота Эмми и Карла Харте, за которые они получали деньги, достаточно хороши для меня, но не годятся для Дитмара.

Еще большее недоумение вызвало открытие, что у Дитмара есть семья. Совершенно другая, непохожая на нашу и проживающая в Мюнхене. Будь я постарше, я бы, конечно, поняла, что девять месяцев между его днем рождения и моим означают, что у нас вряд ли была общая мать. Но даже если бы я это понимала, я бы ни за что не догадалась, как обстоят дела на самом деле. Мне было десять лет, и я испытала шок, обнаружив, что мальчика, которого я всегда считала родным братом, мои родители взяли на воспитание.

А тут выяснилось, что у Дитмара были дядя, тетя и сестра – все кровные родственники, которые, предположительно, его искали. Я не помню, чтобы кто-то объяснял, как и почему он попал к нам, а не к ним: однажды его просто забрали из Бад-Зальцуфлена. Оказалось, что он так и не вернулся в свою давно утерянную семью. По каким-то непонятным причинам его передали на попечение другого детского дома.

Я очень скучала по Дитмару. Я осталась одна (если не считать четы Харте) в доме отца, и, если судить по моим письмам к Гизеле, мне было очень страшно.

22 июня 1952 года

Дорогая мамочка!

Пожалуйста, пришли мне конверты и марки. Дорогая мамочка, пожалуйста, забери меня на этой неделе и отвези в Гамбург, я не могу больше оставаться с папой. Я должна тебе сказать, что боюсь его больше, чем раньше. Однажды он отчитал меня за то, что я плакала от тоски по тебе. Теперь я плачу каждый день.

Дорогая мамочка, пожалуйста, забери меня немедленно, я больше не могу оставаться здесь с папой. Или приезжай и оставайся здесь навсегда. Но «дядя Харте» говорит, что ты тоже боишься папу. Дорогая мамочка, давай ты отправишь марки «дяде Харте», а папе не говори, что я тебе написала.

Мамочка, давай сделаем так: ты приедешь и заберешь меня навсегда, а папе скажешь, что написала в Мюнхен (в департамент социальной защиты детей) и спросила, разрешат ли они мне остаться с тобой. Ты объяснишь, что письмо с собой не взяла, но пообещаешь отправить его, когда мы вернемся в Гамбург.

А в Гамбурге мы напечатаем письмо на машинке, отправим его папе и сделаем вид, что оно пришло из Мюнхена. Я бы так хотела приехать к тебе на этой неделе, пожалуйста, забери меня поскорее. Сегодня я опять плакала, потому что думала о тебе. Мне не хочется играть, потому что тебя нет рядом. Пожалуйста, забери меня 25 июня. Привет и поцелуи от Ингрид. Пожалуйста, забери меня 25-го. Пожалуйста, прошу тебя, дорогая мамочка.

Эти мольбы остались без внимания. Хотя мама продолжала наносить мне короткие визиты, она ни разу не пригласила меня к себе домой. Было ли это из-за того, что мой отец ей запретил, или она сама не хотела, чтобы я с ней жила, результат был один: я застряла в доме в Бад-Зальцуфлене, запертая там со стариком, который становился все более озлобленным и скупым.

Даже в одиннадцатилетнем возрасте я понимала, что мой отец менее обеспечен, чем мама. Он получал государственную пенсию от нового западногерманского правительства – вознаграждение за годы службы кайзеру и рейху в качестве офицера армии. Но этих средств не хватало, например, чтобы оплатить доставку ежедневной газеты. Он отправлялся в город, стоял там у газетных киосков и читал утренний выпуск, который всегда был вывешен в окне. Иногда мне разрешалось поехать с ним.

Здоровье Германа ухудшалось. Он уже много лет страдал от эпилепсии (по-видимому, он скрыл это заболевание от Гизелы, когда просил ее руки). Болезнь прогрессировала. Хотя я ни разу не наблюдала у него серьезного припадка, в момент приступа он становился словно отсутствующим, то есть полностью погружался в себя. С ним невозможно было общаться, и его поведение становилось странным и пугающим. Он часто брал в руки нож и