Забытые дети Гитлера. Шокирующая правдивая история о плане «Лебенсборн» - Тим Тейт Страница 8

Мы были изолированы как физически, так и психологически. «Нотхельфер» находился на Лангеоге, небольшом острове в Северном море, в десяти километрах от побережья материковой Германии и в 200 километрах от Гамбурга. Вряд ли они собирались отправлять нас так далеко: когда мы только приехали в июле, детский дом размещался вблизи Ганновера. Но в последующие пять месяцев эти помещения закрылись, и нас перевезли на Лангеог.

Учитывая его местоположение, неудивительно, что в «Нотхельфере» было холодно. Я до сих пор помню длинный пляж вдоль острова и чувствую, как ветер вздымает с него песок и он летит и царапает мои руки и ноги, словно сдирая с них кожу.

В приюте работали сестры из религиозного ордена, и временами режим был суров: физические наказания являлись частью нашей повседневной жизни. Если мы плохо себя вели, мочились в постель или нарушали основное правило, запрещающее нам скатываться с песчаных дюн, нас били. Мы по очереди выстраивались в шеренгу, спускали штаны, и одна из сестер била нас палкой по голой попе.

Мы прожили там четыре года. Время от времени наши родители наведывались на остров и навещали нас. Их визиты были редкими, и они никогда не приезжали вместе, а только поодиночке. Мой отец переехал из оккупированной американцами зоны в британский сектор и строил себе новый дом на вестфальском курорте Бад-Зальцуфлен. Хотя он и мама жили раздельно, они не развелись (они так никогда этого и не сделают). Иногда они проводили немного времени вместе – как правило, когда нам с Дитмаром разрешали навестить кого-нибудь из них, – но мама начала устраивать в Гамбурге личную жизнь.

Отправив нас в «Нотхельфер», она сразу вернулась в дом своей семьи, большое трехэтажное здание в престижном районе города. В доме 39 по Блюменштрассе было три этажа, подвал и большой сад, который спускался к Рондилтейху, одному из больших озер в самом центре Гамбурга, где люди катались на лодках, ходили под парусом или купались.

В этом доме она жила со своей матерью, моей тетей Экой и домработницей-кухаркой. Поначалу они делили дом с офицерами британской армии, которых расквартировали там в конце войны. Их присутствие якобы и стало причиной того, что меня и Дитмара отправили в детский дом: по маминым словам, в доме не хватало места для всех нас.

Было это правдой или нет (ведь после отъезда солдат положение не изменилось), но это позволило ей начать новую жизнь, не обремененную ни мужем, ни двумя маленькими детьми. Она поступила в колледж и начала учиться на физиотерапевта: получив квалификацию, она превратила одну из комнат на первом этаже в медицинский кабинет и принимала пациентов, количество которых неуклонно росло.

Она также воспользовалась своим статусом практически одинокой женщины и нашла себе мужчину. Ни Дитмар, ни я с этим человеком никогда не встречались, но через два года она родила мальчика, которого назвала Губертом. Я уверена, что он не был ребенком моего отца, но официально его зарегистрировали как фон Эльхафена.

Положа руку на сердце, я не могу сказать, что визиты моего отца на Лангеог очень много для нас значили. Было ли это связано с его возрастом или с его жестким характером и тягой к дисциплине, я не знаю. Зато я с ужасающей ясностью помню душевную боль от разлуки с мамой и чувство потери, которое я испытывала после ее редких визитов к нам. Я страшно по ней скучала.

Годы спустя среди ее вещей я нашла записку от одной из сестер, управлявших приютом.

Уважаемая мадам,

мне хотелось бы добавить несколько предложений к письму, которое написала вам Ингрид. Последние несколько недель я беспокоюсь за Ингрид. Она очень тоскует по своей мамочке. Она каждый день говорит о мамочке и спрашивает: «Как ты думаешь, мне можно один разок съездить к мамочке? Я бы так хотела ее увидеть. Тетя Эми, как ты думаешь, мне разрешат ненадолго покинуть остров, чтобы побыть с мамочкой?»

Ингрид почти ничего не ест и выглядит несчастной. На мой взгляд, причиной ее несчастья является тоска по мамочке.

В школе Ингрид одна из лучших учениц. Она трудолюбивая. В целом она хороший ребенок.

Я считаю своим долгом вас об этом проинформировать.

С наилучшими пожеланиями,

Schwester (сестра) Эми

Ответила ли она на это письмо или на другие письма, которые я ей писала? Не помню, но, по крайней мере некоторые из них она сохранила. Вместе с письмом сестры Эми я нашла эту записку без даты, нацарапанную моей детской рукой после короткого визита к ней.

Дорогая мамочка,

Большое спасибо за посылку. Сегодня я напишу совсем немного. Дорогая мамочка, пожалуйста, забери меня домой навсегда. Я очень скучаю по тебе, бабушке и тете Эке. Я всегда плачу, если кто-то о тебе говорит, или если я о тебе думаю. По дороге (обратно на Лангеог) я не могла есть. У меня остались шоколад и две немецкие марки.

Пожалуйста, напиши как можно быстрее в администрацию и попроси разрешить мне поскорее покинуть остров. Криста (тоже девочка из детского дома) уедет с острова в этом месяце или в следующем. Но я хочу уехать в этом месяце!

Дитмар сказал, что у него много фруктов и сладостей. Дитмар часто дразнит меня и спрашивает: «Почему ты не осталась в Гамбурге?» Я так хочу уехать с острова! Дорогая мамочка, пожалуйста, сделай так, чтобы я смогла уехать. Криста рассказала мне, что она тоже плакала, когда ей пришлось уехать от родителей.

Я целую тебя и передаю тебе большой привет. Не пиши папе о том, что я тебе писала. Дорогая, любимая мамочка, пожалуйста, приди и забери меня.

Ингрид

Но она этого так и не сделала. А редкие и краткие записи в маленьком дневнике, который она, по-видимому, вела для меня, резко прекратились летом 1949 года.

Мне было десять лет, когда в 1952 году я навсегда покинула Лангеог. Я сдала экзамены в Mittelschule (среднюю школу), промежуточный уровень образования между начальной и старшей школами, и очень надеялась, что мне наконец разрешат жить с мамой в Гамбурге. Вместо этого за мной и моим братом прислал отец: нам предстояло переехать в его новый дом в Бад-Зальцуфлене.

К этому моменту Герману фон Эльхафену было шестьдесят восемь лет. Он тяжело переживал потерю жены, его здоровье ослабло, и он был совершенно