Труды и дни. (Из воспоминаний) - Борис Андреевич Успенский Страница 8

Через некоторое время меня вызвали к директору издательства “Высшая школа”. На столе перед директором лежало мое письмо с резолюцией, предлагающей ему разобраться в сложившейся ситуации. Директор, с трудом скрывая смех, сказал, что в ситуации он разобрался и печатать мою книгу не собирается.

Но главная атака была направлена не на мой учебник (поскольку учебник не был издан, открыто обсуждать его было невозможно), а на книгу о языковой реформе Карамзина, вышедшую в это время (в 1985 г.) в издательстве МГУ[37]. Из отдела науки ЦК КПСС позвонили в партком МГУ с предложением осудить мои идеологические ошибки; в чем они состояли, указано не было. Позвонили и сказали: вы издали книгу такого-то, там есть идеологические ошибки.

– Какие? – спросили в парткоме.

– Это вы сами должны знать, – ответил звонивший и повесил трубку.

Из парткома, естественно, немедленно позвонили в издательство. Издательство залихорадило, и они начали от меня открещиваться.

Партком приказал устроить обсуждение моей книги с обличениями и вытекающими отсюда последствиями. Но время – весна 1986 г. – было уже другое, и филологи (партбюро филфака) отказались это сделать; кафедра же моя вообще была на моей стороне. Тогда это обсуждение устроили на истфаке; историки вообще были более сервильны. В конце концов книгу о Карамзине обсудили и осудили на кафедре истории СССР периода феодализма (зав. кафедрой проф. А.Д. Горский)[38]. Какое отношение имел Карамзин к эпохе феодализма, при этом, по-видимому, не уточнялось. Меня – профессора того же университета, работавшего тремя этажами выше, – даже не позвали на обсуждение[39].

После этого партком МГУ вынес мне обвинение в идеализме. Я всегда воспринимал это как комплимент[40].

Во всей этой истории неблаговидную роль играло издательство МГУ: выгораживая себя, они топили меня, обвиняя во всех грехах. “Ах так”, – сказал или подумал я – и потребовал у издательства денег за вышедшую книгу (ту самую книгу о Карамзине, которая оказалась в центре скандала). Дело в том, что это была внеплановая работа, и по закону за нее мне должны были заплатить. Мне в голову не приходило требовать гонорар – ни тогда, ни раньше, когда в этом издательстве выходили мои книги. Я был заинтересован в самой возможности издавать книги.

Мне, разумеется, отказали. Я взял справку в деканате о том, что моя книга внеплановая и подал на издательство в суд. Это было беспрецедентно: профессор Университета подает в суд на свое же издательство. Ко мне приходили из партбюро и уговаривали не делать этого. Но я все же подал – и на этот раз выиграл. Издательство даже не прислало в суд своего юриста, и в течение нескольких минут дело было решено в мою пользу.

Вскоре после этого меня пригласили в деканат, чтобы помирить меня с издательством (они не знали, что я выиграл процесс). Вместе с деканом, Иваном Федоровичем Волковым (о нем речь впереди), там находился директор издательства, мрачный человек, всегда чем-то недовольный, а сейчас особенно[41].

– Очень неприятное дело, – говорит декан. – Как же так: профессор Университета хочет судиться с университетским издательством? Надо найти какой-то компромисс. Отзовите свое заявление, а директор издательства готов напечатать вашу следующую книгу.

– Да нет, – говорю, – зачем же следующую? Напечатайте мой учебник: он предназначен для студентов, это отвечает профилю университетского издательства.

– Конечно, – говорит декан. – Мы напечатаем, а вы пока отзовите иск.

– Да как же я могу отозвать, – говорю. – Уже был суд, и я выиграл процесс.

– Этого не может быть! – встрепенулся директор. На этом мы расстались.

Но дело было довольно серьезное: оно могло кончится сменой руководства на кафедре. В зав. кафедрой могли поставить того же Горшкова (об этом поговоривали). Основные шишки валились на Клавдию Васильевну Горшкову и Георгия Алекандровича Хабургаева, которые были членами партии. Я же в партии не состоял, и меня могли обвинить только в идеализме.

Между тем времена стремительно менялись, и я уцелел. На меня катилась большая бочка, но корабль, по которому она катилась, кренился еще быстрее, все сильнее и сильнее. Он опрокинулся до того, как бочка успела меня раздавить.

Это новое время очень чувствовалось. Однажды я оказался на небольшой и совершенно пустой станции метро (на Филевской линии), где билетная касса была закрыта. Проезд в метро в это незабвенное время стоил 5 копеек; билетов как таковых не было, в автомат надо было опустить пятак (очень удобная система). Кассир в билетной кассе менял бумажные деньги на пятаки. Когда народу было мало, касса могла быть закрыта и деньги менял контролер, стоящий у проходного автомата. У меня с собой не было мелочи, и я обратился к контролеру. На этот раз, вопреки обыкновению, контролер отказался (или не мог) разменять мне рубль и предложил подняться наверх и разменять деньги в газетном киоске. Я так и сделал, киоск оказался закрытым, вокруг не было никаких магазинов, где можно было бы разменять деньги. Я спустился вниз и сообщил контролерше (сонной, закутанной в платок бабе), что она должна либо разменять мне мой рубль, либо пропустить меня. Сонная контролерша проснулась и объявила, что никогда этого не сделает. Возник спор: я настаивал на своем, она на своем. Дискуссия становилась все более и более ожесточенной. Внезапно я осознал, что главная цель моей жизни – пройти в метро; по всей видимости, контролерша поняла, что главная цель ее жизни – меня не пропустить. Народу на станции не было, но кроме нас двоих был милиционер (который должен был быть на каждой станции) – краснорожий, усатый и пузатый, как подобает милиционеру. Милиционер ходил вокруг нас по безлюдной станции, прислушиваясь к скандалу и постепенно сужая круги. Неожиданно, он вмешался в дискуссию. Когда милиционер берет слово, ситуация обычно кардинально меняется; так случилось и на этот раз.

– Вот у нас всегда так, – произнес милиционер. – В магазине колбасы нет, а кто виноват? – Милиционер! Ну что вы от нее хотите? Она глупая баба, ее дело – стоять и не пускать (контролерша подбоченилась, видимо, посчитав, что это высказывание укрепляет ее позицию). Что вы к ней привязались? Разве она виновата?

– А кто же виноват? – запальчиво возразил я.

– Как кто виноват? – изумился милиционер. – Как кто виноват? Система виновата!

Я почувствовал, что лед тронулся: я живу в новой