Труды и дни. (Из воспоминаний) - Борис Андреевич Успенский

Борис Успенский

Труды и дни: (Из воспоминаний)

Серия «Методы культуры. Филология»

© Успенский Б.А., 2025

© Издательская группа «Альма Матер», оригинал-макет, оформление, 2025

Труды

Путь в славистику

(Habent sua fata libelli)

В жизни ученого и писателя главные биографические факты – книги, важнейшие события – мысли

В.О. Ключевский

І

По своему образованию я лингвист. Область моих первоначальных интересов – общее языкознание. Интерес к этой тематике не покидает меня по сей день. Моя первая книга была посвящена общему языкознанию[1], и ему же посвящена была одна из моих последних монографий[2]. Лингвистика, можно сказать, определила мое мировоззрение. Ведь языковые модели и языковые структуры прослеживаются в самых разных областях человеческого поведения, и, соответственно, в самых разных областях человеческой культуры лингвист способен увидеть то, чего не видят профессионалы, специализирующиеся в той или иной области.

Поэтому возможны, например, “лингвистическая история” (история, увиденная глазами лингвиста), “лингвистическая поэтика” (поэтика, увиденная глазами лингвиста), “лингвистическое искусствознание” (теория и история искусства, увиденные глазами лингвиста), “лингвистическая философия” (философия, увиденная глазами лингвиста). При таком понимании лингвистика предстает как наука наук – как метанаука по отношению к другим областям человеческого знания.

В самом деле, что такое язык? Это уникальный инструмент, с помощью которого человеческое общество хранит, распространяет и преобразует информацию, необходимую для его жизнедеятельности и коммуникации между его членами. Языковые знаки представляют результат обобщения опыта разных людей, подобно тому, как денежные знаки представляют собой результат обобщения представлений о ценностях. В этом смысле лингвистика является основой науки о человеке как homo sapiens. Она дает выход в самые различные области человеческой культуры.

Меня все это интересовало, и поэтому, не оставляя занятий лингвистикой, я занялся семиотикой. Я понимал семиотику как предельно обобщенную лингвистику: есть просто языкознание, непосредственно связанное с исследованием конкретных языков, есть общее языкознание, предполагающее более высокий уровень абстракции, и, наконец, на самом высоком уровне есть общее языкознание, которое рассматривает знаковые явления (механизмы) человеческой культуры. В этом смысле лингвистика является областью семиотики.

Так, наряду с лингвистикой, я занялся семиотикой. Большим стимулом для меня была встреча с Юрием Михайловичем Лотманом, перешедшая в многолетнюю дружбу, а также общение с Романом Осиповичем Якобсоном и Владимиром Николаевичем Топоровым – все они, как и я, были филологами, которые вторгались в чужую область знаний. Как интерес к общей лингвистике, так и прямо вытекающий оттуда интерес к семиотике были веянием времени.

Описание sub specie semioticae не было самоцелью: анализируя – в семиотических терминах – то или иное произведение искусства, поведение, историческое явление и т. п., исследователь стремился не столько продемонстрировать возможности семиотического метода, сколько выявить знаковую природу исследуемого объекта. Иначе говоря, исследователь, занимающийся, например, искусством или историей, выступал прежде всего как искусствовед или историк, а не как семиотик: он исходил из того – и пытался показать, – что такого рода описание существенно важно для понимания рассматриваемого явления. При таком подходе семиотика представала, в сущности, как прикладная, т. е. вспомогательная дисциплина, само существование которой оправдано именно применением к конкретному материалу. Вместе с тем, принципиальный интерес к разным областям знания, объединяющимся единым подходом, к разным научным дисциплинам, – давал возможность заниматься глобальными проблемами, преодолевая узкую специализацию, присущую каждой из этих дисциплин.

Занимаясь семиотикой, я обратился к исследованию икон. Меня интересовал язык иконописи, в частности, система перспективы – так называемая обратная перспектива. Исследование перспективы – как прямой, так и обратной – предполагает исследование того, как видели мир создатели картины, как они воспринимали изображаемое пространство и каким образом они соотносили изображающего и изображение.

Большое значение для формирования моих интересов в этой области, была встреча со Львом Федоровичем Жегиным (Шехтелем), художником, который был намного старше меня. Мы подружились со Львом Федоровичем. Наряду с занятиями живописью, в течение многих лет он писал книгу о передаче пространства в русской иконописи. Эту книгу я ему помог докончить (с моей стороны это была только редакторская работа) и издать в издательстве “Искусство” (к сожалению, книга вышла после смерти Льва Федоровича, но печататься она начала при его жизни, и он видел корректуру)[3]. Вообще в то время у меня было много друзей значительно старше меня, – обладавших совсем другими взглядами и совсем другим жизненным опытом (у некоторых из них он сформировался еще до революции!), чем представители моего поколения. Назову Юрия Михайловича Лотмана, Льва Федоровича Жегина, Романа Осиповича Якобсона, Петра Григорьевича Богатырева, Игнатия Игнатьевича Ивича (Бернштейна), Кирилла Федоровича Тарановского, Владимира Николаевича Топорова. Близкие отношения у меня сложились с Михаилом Михайловичем Бахтиным и Евгением Алексеевичем Бокаревым.

Что же касается обратной перпективы, то впоследствии, когда в мои руки попала статья о. Павла Флоренского “Обратная перспектива”, я нашел много созвучных мне мыслей[4]. Это и неудивительно: работа Флоренского не публиковалась при его жизни, и тем не менее однажды высказанная мысль живет своей жизнью и часто тем или иным образом как-то распространяется, доходит до окружающих и до других людей. Тем более, с Флоренским был знаком Л.Ф. Жегин: Флоренский в свое время читал труд Жегина (в рукописи) и его одобрил.

Итак, я стал заниматься иконами. Эти занятия привели меня к старообрядцам. Мне хотелось понять, как выглядели иконы в естественном для них освещении: ведь иконы не предназначались для электрического освещения, они освещались свечами – поэтому у них такие яркие краски (которые так восхищали Матисса); эти краски выглядят совсем иначе при свечах, они рассчитаны именно на свещное освещение, а не на яркий эффект. Вообще мне хотелось воспринимать иконы так, как они воспринимались раньше: они были частью литургического действа, их восприятие в храме было неразрывно от церковного пения. (Позднее я нашел эти мысли у Флоренского; надо полагать, и в этом случае они как-то до меня донеслись – отзвуки чужой мысли.) В старообрядческих беспоповских храмах в определенные моменты богослужения постепенно зажигаются свечи перед не освещенными ранее иконами иконостаса, и иконные лики перед нами оживают. Затем они так же постепенно тушатся. Это незабываемое зрелище: в полутьме возникает черная фигура монахини, которая поднимается по лестнице и зажигает свечу, затем спускается, переносит лестницу – и так освещает весь ряд.

Но я отвлекся. Так я попал в Воздвиженскую