В семье Эрнста Тельмана - Евгения Александровна Сатулла Страница 7

— Этот снимок сделан в Ганноверской тюрьме, — сказала Ирма. — Помню, тогда на пороге камеры стоял отвратительный эсесовец и наблюдал за нами. Но я все же ухитрилась маленьким карманным фотоаппаратом, спрятанным на груди под жакетом, запечатлеть облик отца. Он понял мое намерение, как видите, немного наклонил голову над газетой, чтобы эсесовец не очень присматривался ко мне и не обнаружил моего фотоаппарата. Тогда бы и мне не избежать тюрьмы!

Мы долго молчали...

Вспомнились другие фотографии Эрнста Тельмана — крепкого, широкоплечего, сильного человека, с волевым лицом и проницательным взглядом. Такие фотографии публиковались в газетах и журналах в то время, когда шла упорная борьба за освобождение его из тюрьмы.

Теперь, рассматривая на фото его исхудавшее, склоненное над газетой лицо, я видела, что его волю не сломили тяжелые годы заключения.

Ирма с бесконечной любовью всматривалась в дорогие черты отца, запечатленные ею и сохраненные для потомства.

— Я могу подарить вам эту фотокарточку на память о наших встречах. У меня есть еще такие же.

Как я была ей благодарна за внимание и за этот ценный подарок, который я храню, как реликвию.

— Вам лично отец писал из тюрьмы? — спросила я Ирму.

— Да, конечно, писал. Но, к сожалению, очень мало писем сохранилось у нас, все отобрало гестапо.

Она снова вышла из комнаты и возвратилась с письмом отца.

— Вот одно из сохранившихся. Сейчас мы с вами его прочтем.

«Моя любимая Ирма!

Одинокий, изолированный, оторванный от жизни человечества, сижу я здесь и думаю в эти наполненные глубокой печалью часы о дне твоего рождения в ближайшее воскресенье. Ты, наверное, поймешь, почему я не послал тебе отдельной открытки и ограничиваюсь тем, что коротко и сдержанно, но от всего сердца и с величайшей любовью передаю тебе свои краткие поздравления в этом письме. Я сожалею вместе с тобой, что по случаю внезапной смерти твоего любимого дедушки многие твои пожелания не сбылись в этот день.

Как бы жестоко судьба ни обрушивалась на всех нас, и в особенности на тебя, самую юную, мы должны не покоряться и в это жестокое и трудное время быть мужественными и бодрыми.

В день рождения ты подумай о том, в чем состоит твое призвание, как и чем хотелось бы тебе заниматься в жизни, какую выбрать профессию...

Письмо мамы я получил вчера около половины одиннадцатого (то есть в пятницу утром). На него я еще отвечу отдельно. Пусть полиция не позволила мне участвовать в похоронах моего любимого отца, но я зною, что мысленно вы все, были со мной в моем горе в этот день. Большой и сердечный привет маме. Еще раз самые сердечные пожелания. Поздравляю тебя от всего сердца.

Твой отец.

Берлин — Моабит, 3.11 — 1933 г.».

Прочитав письмо, мы невольно посмотрели на портрет. И будто ожил проницательный взгляд, будто пристально всматривался отец в лицо дочери, спрашивая:

«Ну как моя любимая Ирма? Кем ты стала в жизни?»

Я молча наблюдала за ней в эти минуты, боясь неосторожным словом нарушить чувства, которые испытывали мы обе.

— Я представляю себе переживания отца, — сказала Ирма, — когда он сидел одинокий в камере и знал, что в этот момент мы хороним дедушку Яна. И знаете, эти похороны были настоящей демонстрацией рабочих и докеров Гамбурга. Сколько венков прислали! На красных и черных лентах были надписи: «Последний привет отцу рабочего вождя Эрнста Тельмана!» На других: «Свободу всем политическим заключенным!» Полиция свирепствовала, срывала красные ленты на венках, разгоняла толпу, ведь огромное количество людей шло за гробом дедушки. Нам обещали с мамой, что отца отпустят на похороны, но, как всегда, обманули!

Когда после похорон мы с мамой рассказали папе обо всем, он только гневно сжимал кулаки и взволнованно ходил по камере — бледный, суровый, не находя даже слов, чтобы выразить свое возмущение.

Ирма рассказала мне, что существовала подпольная организация, возглавляемая Антоном Зефковым. Это была так называемая «Группа освобождения Тельмана», ставившая своей целью освободить Эрнста Тельмана из тюрьмы.

Возникла организация вскоре после ареста отца, и вначале в ней было всего несколько членов. Постепенно в нее вливались новые люди, которых подбирали очень осторожно, чтобы не провалить план.

В городе Шпейер на Рейне нелегально собирались члены группы и детально обсуждали план освобождения отца. Уже распределили обязанности каждого в этом рискованном деле. Установили даже связь с Польшей, где находились некоторые подпольщики. В случае удачного побега отца из тюрьмы его сразу переправили бы самолетом через польскую границу.

Все, казалось, было подготовлено хорошо, но неожиданно вся организация провалилась.

— Знал ли отец об этой подпольной группе? — поинтересовалась я.

— Конечно, знал. Мама рассказала ему обо всем им одним понятным языком, кое-что удалось написать на грифельной доске. Знаете, сколько мужества и выдержки проявила мама тогда, ведь каждую минуту можно было ожидать, что гестаповцы догадаются о значении шифрованной беседы. Тогда и маму бросили бы в тюрьму, но она шла на все, хотя была при этом очень осторожной и предусмотрительной. Отец внешне был как будто спокойным, но вы представьте себе, как он волновался!

Наконец, настала ночь, когда отца должны были вывести из камеры члены подпольной организации, переодетые в форму гестаповцев, будто бы на допрос. Невдалеке от тюрьмы стояла закрытая машина, все. подпольщики были расставлены на своих местах. Надежному вахмистру из охраны тюрьмы поручили все подготовить.

Этот вахмистр при обходе капнул несколько капель масла в замочную скважину, чтобы ночью дверь без шума открылась. Но масло просочилось сквозь щель и потекло на дверь. Это заметил другой охранник при обходе и поднял тревогу. За этой камерой следили особенно тщательно. Отца тотчас же перевели в другой блок и усилили охрану.

Так провалился план освобождения отца...

Все члены подпольной организации обвиняли вахмистра. Но, однако, позже выяснилось, что дело вовсе не в капле масла. В Праге в партийном центре оказался провокатор. Много лет он работал на гестапо и выдавал членов подпольной организации коммунистов. Все члены были арестованы. Меня и маму арестовали позже.

— Вы себе можете представить, — продолжала Ирма, — как тяжело отец переживал эту неудачу.

— Где вы после школы работали?

Ирма иронически улыбнулась.

— Для дочери Тельмана в Германии не было работы.

Вначале я добивалась места в адвокатской конторе в Гамбурге, но меня боялись принимать, как дочь коммуниста. В Берлине, куда я поехала, мне тоже всюду отказывали, как только я называла свою фамилию.