Любовные драмы сестёр Гончаровых - Лариса Андреевна Черкашина Страница 7

– Voila? le pacha a? trois gueues (вот – трёхбунчужный паша)!

Шутку француза, где его, главу семейства, окрестили «главой гарема», Пушкин оценил: он от души хохотал.

На самом деле, и Пушкин о том ведал, трёхбунчужный паша по «Табелю о рангах» соответствовал генерал-аншефу армии Российской империи. Сам же бунчук – знак власти – являл собой древко с привязанным хвостом коня или яка, почитался у османов штандартом до создания регулярной армии и флота.

На верху древка красовался набунчужный знак – металлический шар или полумесяц, а ниже крепились конские хвосты, иногда заплетённые в косы и окрашенные в синий, красный и чёрный цвета. Впереди османского паши (коли тот исполнял обязанности визиря) оруженосцы торжественно несли бунчук, на конце коего развевались три конских хвоста, посему-то визирь имел титул трёхбунчужного паши. А вот перед самим султаном несли уже бунчук с семью хвостами!

…Да, поначалу беззаботно-весёлый и остроумный Жорж нравился Пушкину, а озорные его шалости и ребячества забавляли. И Дантес на правах доброго приятеля принят был в дом поэта.

Вновь, как в юные годы, три сестры вместе и неизменно обращают на себя внимание. Так, Софья Карамзина, сообщая брату Андрею в Париж о прошедших своих именинах и перечисляя гостей, кто приехал её поздравить, упоминает о «невообразимых талиях» и красоте всех сестёр: Пушкиной и Гончаровых.

Удивительно разнятся мнения современников о внешности Екатерины Гончаровой, словно речь идёт о разных людях! И если Софья Карамзина восхищена её изяществом, то барон Павел Вревский, деверь милой Зизи, не усматривал его в Катрин Гончаровой, уподобляя её… «ручке от метлы». Что и говорить, весьма оскорбительное сравнение! Зато он же, барон Вревский, «знаток женской красоты», иного мнения об её младшей сестре: «…На балах дворянства жена Пушкина – замечательная из замечательнейших среди столичных красавиц».

Право, Катенька, хоть и считалась довольно миловидной особой, но как и Александра, проигрывала в сравнении с младшей сестрой. В свете шептались о ней как о «некрасивой, чёрной и бедной сестре белолицей, поэтичной красавицы». Кажется странным, что Екатерину именуют «чёрной», будто речь идёт о представительнице негроидной расы. Но нет, «виной» тому лишь смуглый цвет её лица, что почиталось тогда большим недостатком для светской барышни.

И та же острая на язычок Софи Карамзина язвительно вопрошала по поводу Екатерины и мнимых ухаживаний за ней Дантеса, не сводившего глаз с Натали: «…Ибо кто смотрит на посредственную живопись, если рядом – Мадонна Рафаэля? А вот нашёлся охотник до этой живописи…»

Что ж, кодекс чести средь дам иной, не схожий с мужским, – они умели ранить скрытно и очень больно. Не могла и помыслить стареющая дева Софья Николаевна, что её нелестные замечания в частных письмах станут достоянием пушкинистов и целой армии читателей, будут цитироваться и в научных трудах, и в школьных сочинениях!

Но есть и другие, не столь известные суждения. Одно из них принадлежит художнику Александру Средину, гостившему у Гончаровых в начале двадцатого столетия: «Среди портретов, находящихся на Полотняном Заводе, имеются два, изображающие Екатерину Николаевну. На одном – бледной акварели – она представлена молоденькой девицей; быть может, он близок ко времени первого пребывания Пушкина на Полотняном, в середине мая 1830 года, вскоре после того, как он стал женихом Наталии Николаевны. Круто завитые тёмные букли обрамляют её розовое личико; глаза смотрят доверчиво и, пожалуй, немного наивно, черты её лица довольно правильны, а шея и посадка головы очень красивы. Радужный лёгкий шарф окутывает худенькие девичьи плечи».

Замечу – то взгляд художника!

Иное мнение, очень схожее со здравым взглядом его сына-поэта, принадлежит Сергею Львовичу: «Видел я одного Александра, Натали и двух её сестёр, которые очень любезны, однако далеко уступают Натали в красоте…»

Да, мешает сёстрам, и очень мешает, сама того не желая, добрая и любящая их Наташа.

На Чёрной речке

Важное событие для всей семьи: четырнадцатого мая 1835 года Натали разрешилась сыном, наречённым Григорием. По словам поэта, она «мучилась дольше обыкновенного», но опасности для самой роженицы доктора не усматривали.

Благодаря Екатерине можно узнать о точном времени рождения её племянника: «Спешу сообщить тебе, дорогой Дмитрий, о благополучном разрешении от бремени Таши; это произошло в 6 часов 37 минут вечера. Она очень страдала, но, слава Богу, всё прошло благополучно».

В июне всё семейство Пушкиных-Гончаровых переезжает на дачу на Чёрной речке. По сему поводу Катя и Сашенька просят брата Дмитрия прислать им из «полотняных» верховых лошадей для прогулок и одну лошадь для Пушкина.

Верно, Екатерина надеялась блеснуть искусством наездницы не только перед местным обществом, – ведь совсем неподалёку от Чёрной речки, в Новой Деревне, стоял кавалергардский полк, а значит и обаятельный Жорж мог оценить её безупречную грацию всадницы! А наездницей она считалась отменной. Нет, не зря в Полотняном ещё волею дедушки Афанасия Николаевича был заведён Конный двор, где искусные берейторы обучали юных барышень Гончаровых премудростям верховой езды. Да и на породистых кровных жеребцов дедушка не скупился, его Конный двор славился на весь Медынский уезд, а, быть может, и на всю Калужскую губернию.

…Тем летом сестёр ожидало множество увеселений. Пожалуй, самыми яркими при царском дворе почитались петергофские праздники в честь именинницы-императрицы Александры Фёдоровны (и в честь её символа – «Белой розы»), что ежегодно давались в первый день июля.

На празднике 1835 года Пушкин – вместе с женой и свояченицами. Очевидец Василий Ленц, вспоминал: «Двор длинной вереницей линеек совершал процессию среди этого моря огней. На одном из этих диванов на колёсах я увидел Пушкина, смотревшего угрюмо». И молодой граф Владимир Соллогуб не поленился записать о памятной встрече: «Пушкина я видел в мундире только однажды на петергофском празднике. Он ехал в придворной линейке, в придворной свите. Известная его несколько потёртая альмавива драпировалась по камер-юнкерскому мундиру с галунами. Из-под треугольной его шляпы лицо его казалось скорбным, суровым и бледным». Сам же граф и объясняет недовольство Александра Пушкина: «Его видели десятки тысяч народа не в славе первого народного поэта, а в разряде начинающих царедворцев». Да, было от чего впасть в уныние…

Но все взоры мемуаристов прикованы лишь к поэту, и никто из них не упомянул ни о Натали, ни о её сестрах. А ведь госпожа Пушкина ехала в том же экипаже, что и её прославленный муж, и, надо полагать, сияла молодостью и красотой. Чему подтверждением письмо Надежды Осиповны дочери Ольге: «Натали, говорят, была очень хороша…» Принарядились для сего торжества и Катенька с Азей,