Играя с огнем. История Марии Юдиной, пианистки сталинской эпохи - Элизабет Уилсон Страница 7

Однако сомнения остались: «Когда он здесь – легко, чудесно, чувствуется, что "это то", дружба, а когда нет – вся горю и сгораю в пламени любви. Как же быть?» Такая неопределенность приводила к мелким размолвкам. «Для чего я говорила ему эти злые слова! Прости, прости! Пойми, что я света хочу, света, и все, что во тьме светит, люблю и благословляю». Но через неделю мир был восстановлен: «Было удивительно, было чудесно, чем всегда была преодолена преграда непонимания и вражды, были опять глубокие слова, говорящие о духовной близости <..> Золотой осенний лес так вкрадчиво шумел, и тихо струились воды у ног наших, природа благословляла наш союз».[39]

В середине сентября Мария решила отправиться в Петроград и уладить дела в консерватории. Воспаление рук еще не прошло, она не могла играть в полную силу. В городе в это время была неопределенная политическая ситуация, и вопрос о продолжении занятий повис в воздухе. Тем временем Пумпянского отправляли на Восточный фронт. Мысль о расставании вызвала у Марии волну отчаяния. «Вдруг стало страшно и жутко. Ведь он уехал на фронт! – "снаряды летать будут над его головой", над его, а не над моей, он пошел в огонь и кровь, а не я. И я как-то сразу этого не поняла, как-то не сообразила, что он может не вернуться, о Господи Боже, сохрани его средь бурь и битв! Он сейчас не должен умереть. <..> И я буду виновата целиком», – писала она. Мария решила остаться в Петрограде и дождаться возвращения Пумпянского. Когда он приехал радостным и невредимым, Юдина удивлялась, как можно веселиться, «как будто не был там, где бой, где огонь и смерть. Все-таки это странно. Странно, странно, эта привязанность к жизни, ее благам так не совмещается с его основной духовной глубиной. Он действительно умеет жить в разных планах жизни, живя в одном, он как бы забывает о существовании другого, глубочайшего. Тут смешивается высшая мудрость с жизненной цепкостью».[40]

Стоял конец сентября. Юдина была в смятении. Петроград вызывал у нее чувство беспокойства: «…как много людей, друг от друга далеких, здесь плачет один, а другому легко. Что за холодный, неприятный город!» Утешалась и радовалась она только в церкви: «Вчера впервые была на богослужении. Кажется, я приду к Христианству окончательно; хочу этого».[41]

Решение перейти в православие принималось Юдиной постепенно. Особенное влияние оказали на нее Евгения Тиличеева и Пумпянский, потом они стали ее крестными родителями. Мария знала, что ее обращение в христианство не понравится отцу, поскольку Вениамин Юдин был атеистом, хотя и руководствовался строгими моральными принципами. В свои восемнадцать лет Мария слыла идеалисткой, стремившейся к синтезу эллинистической культуры, русского символизма и немецкой философии. Она еще не окончательно решила, стоит ли ей присоединяться к Церкви.

В Петрограде Юдина нашла отраду в религиозном чтении, в частности в «Духовных основах жизни» Владимира Соловьева: «Глава о молитве – святая книга!» Она боролась со святым Августином, «…трудно читается бл. Августин (язык, главным образом), но я хочу и могу. Я добьюсь просвещения своего духа, Добьюсь? Откуда эта гордость?»[42] Вернувшись в Невель к середине октября, Юдина принялась изучать эстетику греков, Гомера и Гесиода. Она научилась отличать Сократа в пересказе Ксенофонта от Платона. В это время она открыла для себя необыкновенную личность отца Павла Флоренского[43]. Лингвист, философ, религиозный мыслитель, историк искусства, физик и математик, он отказался от блестящей академической карьеры, чтобы изучать теологию и стать священником. Юдина познакомилась с Флоренским, прочитав его основополагающий труд «Столп и утверждение истины», опубликованный в 1914 году. Этот трактат о христианской любви был написан в форме двенадцати писем к брату – символическому другу во Христе. Юдина вскоре отложила книгу в сторону, ибо у нее не было ни времени, ни сил, чтобы постичь все сложности. Но она приняла к сведению фундаментальное убеждение Флоренского, что только в православии можно найти истину. Если другие религии требовали подтвержденных доказательств природы Божественной Истины, то в православии проявление Истины является самоочевидным и самовоспроизводящимся, бытием в существующем и потому божественным по своей природе. Лучше всего это выразил Флоренский: «Истина – это дискурсивная интуиция».

Обсуждение таких тем с Пумпянским оживляло их отношения, хотя неопределенность все еще существовала между ними. Юдину мучили конфликты, неспособность признаться и одновременно выразить свою любовь, отчаянное чувство неуверенности в себе. Потом она будет писать страстные письма новому – и обычно недостижимому – объекту своей любви, письма, которые зачастую так и не будут отправлены. Все в их отношениях уже было не так просто, как казалось в начале: «Это немыслимо – он выше, выше, выше меня. Когда говорю с ним, то подлинно смиряюсь, до того он подавляет своим умом и вдохновением. Сегодня даже тоска взяла от сознания своей безнадежной малости».[44]

В начале декабря состоялось взаимное признание в любви: «Вчера все раскрылось – кто сказал первый? – спрашивает Юдина. – Мы оба. <..> Всю ночь не спала и тихо плакала. Господи! Я потеряна в этом незнакомом, огромном счастье…» Но это счастье противоречило ее стремлению к непорочности – хотя, как и блаженный Августин, которого она сейчас читала в Публичной библиотеке, колебалась. «Да, я буду трудиться, я буду одинокой и сильной, но любви в моей жизни больше не будет <..> Единственное, что мне осталось, это стихи <..> Ведь и музыку люблю безнадежно, ведь и в ней я лишь сгораю в восторге преклонения, а творить не могу».[45]

В начале января 1918 года Юдина поехала с Пумпянским в Петроград. Там все-таки они решили не видеться: «Мне нужно одиночество, отдых и покой. Только тогда я смогу проявить творческий подход», – размышляла она. Теперь она была сосредоточена на дирижировании и учебе у своего кумира Николая Черепнина. «Передо мной стоит одна цель. Дирижировать! Это вылечит меня и поможет мне вернуться в реальность. А пока я хожу с глубокой гноящейся раной. Я должна пережить это и победить». В дневнике она признается: «Сегодня учитель (Черепнин) был недоволен – неудивительно! Какая может быть работа в таком состоянии! Нет, довольно слез и стонов!»[46] Концерты Черепнина, посвященные Баху, произвели на нее сильное впечатление: «Сегодняшний концерт был лучший! Был праздник, а это самое главное в искусстве! Николай Николаевич был