Рильке жив. Воспоминания. Книга 1 - Морис Бетц Страница 6

В заключение я хотел бы от всей души поприветствовать Вас.

Искренне Ваш,

Р. М. Рильке.

Несмотря на радушную простоту этого приглашения, я не воспринял его буквально; кстати, мне предстояло провести то лето на ферме в Вогезах, в сопровождении собаки, ястреба-перепелятника и рукописи моего первого романа, работа над которым медленно продвигалась. «Сонеты к Орфею» – ведь именно эту книгу Рильке прислал мне как драгоценный экземпляр на японской бумаге в знак своей благодарности – были, конечно, со мной, но, боюсь, в то лето я еще не был достаточно восприимчив к их прозрачной красоте. Стоя перед серо-зеленой пестрой долиной, на дне которой раскинулась деревушка Ла-Барош, под старой соломенной крышей, под которой я прожил более полугода, между елями и лугами, откуда то и дело пробивался сверкающий ручей, я, вероятно, мог бы с большим наслаждением сопереживать первым французским стихам, которые Рильке прислал мне только на следующий год, в одном из номеров журнала «Commerce»: той спящей женщине, о которой я тоже мечтал, пока занимался сочинительством, тому приветствию к неизвестности и прорастающему зерну, тому тщетному призыву журчащих источников, смешанному со звоном колоколов, которые окружали нас со всех сторон:

Eau qui se presse, qui court, – eau oublieuse

que la distraite terre boit,

hésite un petit instant dans ma main creuse,

souviens-toi![8]

Я знаю, что Рильке особенно понравилась очень скромная форма небольшой брошюры, напечатанной на газетной бумаге, в которой Мальте впервые предстал перед французской публикой. Позже, когда мы обсуждали с издателем Робером Эмилем-Полем[9] и Эдмоном Жалу[10] на улице Аббатства макет полного издания «Записок» и когда было решено, что эта работа, составлявшая два небольших тома в немецком варианте, во французском издании должна составлять лишь один, более солидный том, Рильке проявил почти детскую радость и воскликнул:

Какая удача! Я, который всегда мечтал иметь «хребет покрепче» и который до сих пор не мог издать ничего, кроме небольших сборников! Теперь у нас – у Мальте и у меня – наконец-то будет свой «несгибаемый позвоночник», на котором имя Мальте можно будет написать полностью. Только бы не слишком распушился гребешок нашего героя!

Между тем, однако, Рильке был рад, что небольшой томик, который выглядел почти как популярное издание, появился в такой простой форме. В какой-то степени подобный облик был связан в его сознании с воспоминаниями о первых годах жизни в Париже, когда его неудержимо тянуло на дно и временами он вел почти нищенскую жизнь. Хотя ему нравилось видеть, как стихотворение гармонично разворачивается на белом листе, хотя он испытывал почти религиозное благоговение перед рукописью как осязаемой формой произведения, он не знал ни наклонностей библиофила, ни страсти собирателя автографов. С другой стороны, его прельщала мысль о том, что этот маленький томик можно положить в карман, взять с собой за город или в общественный парк, полистать во время прогулки, и что совершенно незнакомые люди, никогда прежде даже не слышавшие его имени, могут случайно купить эту книжечку… Небольшая брошюра как нельзя лучше подходила для первых парижских впечатлений Мальте, описание которых, по сути, и составило содержание этого неполного издания. Рильке поставил перед издательством только одно условие: «Я желаю, – писал он в редакцию, – полного отсутствия каких-либо живописных украшений». Портрет, который должен был сопровождать текст, также был удален по его просьбе на этапе печати.

Скромная книжечка получила читательский отклик, совершенно несоразмерный с размерами тома. Возможно, она появилась в нужное время. Не знаю, вызвала бы она такой непосредственный интерес десять лет спустя. Имя Андре Жида, безусловно, помогло привлечь внимание к неизвестному немецкому поэту. Как бы то ни было, книга имела необычайно стремительный и всеобщий успех.

Эдмон Жалу был одним из первых, кто упомянул об этом произведении в своем разделе «Новой литературы». Он написал, что эти «Заметки» могут представлять собой «заметки и размышления персонажа Достоевского, которого он не воплотил в жизнь». «Автор с помощью ярких картинных образов передаёт нам свои грезы, воспоминания, страхи, радости, надежды и наблюдения. Таких книг у нас уже немало – к ним всё чаще хочется возвращаться…» Позже он признался, что «та большая или меньшая степень личной тайны, которую предполагает произведение искусства», особенно привлекла его к этим «Запискам». «С тех пор как я прочитал „Записки Мальте Лауридса Бригге“, я проникся искренним желанием встретиться с Райнером Марией Рильке». Пьер Мак Орлан, возглавлявший в то время литературный отдел газеты Petite Gironde, также полюбил «этого чувствительного писателя, который умел изображать реальную и воображаемую жизнь с такой глубокой самобытностью». «Читатели этой маленькой книги сделают еще один шаг на пути, что ведет нашу способность восприятия к прозрению, которое с каждым днем мы безнадёжно утрачиваем». Другие, например, Феликс Берто в «Новом французском обозрении», были более сдержанны: «Аромат этих отцветших венчиков напоминает о прошлом, как лихорадка 1903 года».

Но прежде всего Рильке пользовался популярностью в молодежных журналах, которые появлялись и исчезали в особенно большом количестве после войны. Среди моих бумаг до сих пор хранится статья из журнала «Философия» под редакцией Пьера Морганжа, в которой Эмиль Бенвенист[11] в удачно подобранных фразах характеризует магию прозы Рильке:

Поначалу испытываешь шок, и, чтобы разрушить обаяние такого волшебства, хочется наделить рецензию доказательной силой. Но это означает смену инструментария: до сих пор наша критика была направлена как на «пересыщенные», так и на «расплывчатые» произведения, но они всякий раз были застывшими или зафиксированными критикой. Теперь необходимо изобрести динамичную критику, которая приспосабливалась бы к таким тонким настроениям, как у Рильке, и могла бы следить за двойной и пересекающейся игрой сил, расщепляющих эту странную натуру: разносторонней, скромной чувствительности, способной проникать в самые глубины вещей, и способности воспринимать все острым, не теряющим бдительности умом. Чувство, которое сначала проникает так далеко в сокровенные уголки существ, что отождествляет себя с ними, внезапно сжимается, словно испугавшись: Рильке находится под властью страха, а страх – это место нерассуждающих чувств. Отсюда этот шепчущий голос, эта нетерпеливая дрожь. К чему эта маска, скрывающая сущность? Или за маской вещей нет существа? Именно этот разлом разрывает его на части и порождает его страхи. Но этот ужас не схвачен и не описан в момент кризиса, он включен в события обычной жизни, кружась в ней длинными извивами, как волшебное зелье. А когда случай показывает ему противоборствующие силы – едва преодоленные или уже разделенные, – на которые мы пытались списать конфликт, тогда Рильке оказывается в своей особой стихии: он приближается к Достоевскому, как в отрывке, где он описывает ужас человека, в котором он подозревает эпилептика, и который в полном сознании чувствует приближение припадка. Мгновение спустя мир снова берет верх: больше нет выбора, больше нет усталости: есть поток образов, которые накладываются друг на друга, застывшая способность к восприимчивости, если можно так выразиться. Слова теряют всякий смысл; все границы отменены; существа замирают или колеблются, вещи обретают жизнь и вступают в самые странные отношения друг с другом:

«Улица была слишком пуста, ее пустота скучала, вырывала шаг из-под моих ног и стучала вместе с ними, то там, то здесь, как деревянный башмак».