Забытые дети Гитлера. Шокирующая правдивая история о плане «Лебенсборн» - Тим Тейт Страница 6

Глава 3

Побег

Ингрид очень храбрая и выдерживает трудный путь без жалоб.

Дневник Гизелы фон Эльхафен, июнь 1947 г.

Моя мама вела дневник. Втайне от меня. Она мне о нем никогда не рассказывала, даже когда я повзрослела. Она кратко записывала подробности моих ранних лет на скупой горстке страниц. В этом тонком блокноте в черном кожаном переплете содержится все, что я знаю о первых восьми годах своей жизни.

Он начинается с маленькой черно-белой фотографии. На снимке я, трехлетняя девочка, босиком и в шортиках, и надпись: «Бандеков. Ингрид, лето 1944 года». На странице лежит конверт, датированный 4 июня 1944 года. В нем, если верить маминой записке, хранятся прядки моих волос. И если все это выглядит весьма обычно (ведь такой дневник могла вести любая любящая мать, стремящаяся запечатлеть мгновения детства своей дочери), то содержание производит совсем другое впечатление. Записей в книжке очень мало, не более четырех-пяти за каждый год из пяти лет, что моя мама вела дневник. Любопытен и характер самих записей: все они – от третьего лица. Гизела всегда называет себя Mutti (немецкое разговорное слово, означающее «мамочка, мамуля») и никогда – «я».

Впоследствии я узнала, что в последние годы войны подобный вид дневника от третьего лица в Германии был не редкостью – возможно, мама сделала так, чтобы ее детям было легче его читать. Но, учитывая, что она никогда не рассказывала нам о своем дневнике, такое бережное объяснение кажется маловероятным. Ее удивительно отстраненный стиль письма скорее подчеркивает, как трудно маме было соответствовать своей роли и ту дистанцию, которую я всегда ощущала между нами.

Тем не менее дневник дает мне некоторое представление о том, каким ребенком я была. Запись в честь моего дня рождения 11 ноября 1944 года гласит:

Ингрид исполнилось три года. Для своего возраста она довольно низенькая, но прекрасно развивается и хорошо сложена. Она обладает силой воли и крутым нравом. Характер у нее спокойный и стойкий. Она не обращает внимания на незнакомых людей: в этот момент ее маленькое эго выходит на первый план и стремится занять слишком много места в ее крошечном мире.

Следующая запись, датированная месяцем позже, намекает на мое желание завоевать расположение матери. В обеденный перерыв я почему-то осталась наедине с Дитмаром, и, когда мама вернулась, она отметила:

Ингрид кормила брата с очень серьезным лицом, как это всегда делает мама.

Если верить дневнику, особых достижений у меня не было. За весь 1945 год мама приложила ручку к бумаге всего пять раз: два раза она описала, как я перенесла корь, один раз сообщила радостную новость о том, что я больше не боюсь нашей собаки, и еще два раза отметила, что в моей речи по-прежнему сохраняется медлительность («Она не строит полных предложений, максимум – три-четыре слова»). Полагаю, мама прекрасно знала, что мой детский язычок с таким трудом ворочал немецкими словами по весьма веской причине. Но на страницах записной книжки об этом не написано ни слова.

Она также не останавливается на предположительно травмирующем периоде в моей жизни в следующем году. Летом мама лаконично сообщила, что меня (и, предположительно, Дитмара) отправили в детский дом, расположенный более чем в 250 километрах отсюда, в Лобетале, недалеко от Берлина. Как мы туда попали? Я не знаю: об этом, как и о многом другом, ее дневник умалчивает. Она написала только одно:

Мамочка заболела, а Ингрид с 5 августа по 1 ноября живет в детском доме в Лобетале. Там она подхватила свинку, но переносит ее не очень тяжело.

Спустя десятилетия я узнала, что болезнь мамы на самом деле была нервным срывом. Возможно, причиной послужили крах ее брака и необходимость заботиться и нести ответственность за двух маленьких детей. Возможно, его спровоцировала напряженная жизнь в условиях оккупации; постоянный страх ареста или – что еще хуже – изнасилования. Первая запись в блокноте за 1947 год говорит о том, что она решила сбежать и вовлекла в свои опасные планы моего отца, хотя они по-прежнему были далеки друг от друга.

1 мая 1947 года. Папа отвозит обоих детей в детский дом в Лобетале. Мама хочет нелегально пересечь границу.

Я не стану делать вид, что когда-либо была близка со своей мамой, и не буду утверждать, что хоть иногда ощущала ее любовь, которую ребенок воспринимает со стороны родителя как должное. Очевидно, Гизела тоже об этом знала; в другой краткой записи, сделанной маминым почерком, отмечается, что я всегда гораздо больше любила бабушку. «Бабушку любят больше всех, часто больше, чем маму. Она отлично ладит с детьми». Но даже несмотря на это я должна признать, что решение вырваться на свободу было бесконечно смелым.

Граница между тем, что менее чем через два года станет Германской Демократической Республикой, и британской зоной оккупированной Германии была как политической, так и физической. Разумеется, покидать советскую зону без специального разрешения было запрещено, а получить его было непросто. Даже упоминание о незаконном пересечении границы в ее дневнике могло – если бы его обнаружили – привести к допросу, заключению в лагеря молчания или к кое-чему похуже.

Кроме того, путь к границе был столь же тяжелым и сложным, сколь и опасным. Хотя Бандеков находился менее чем в пятнадцати километрах от реки Эльба, по которой проходила бо́льшая часть границы с британской зоной, пересечь ее было невозможно. Мама уже совершила тайную пробную вылазку и, должно быть, обнаружила, что ближайшие мосты в Лауэнбурге и Дёмице взорваны: их в 1945 году уничтожила отступающая немецкая армия. Единственный сохранившийся мост находился в 150 километрах к югу, в Магдебурге.

Поскольку железные дороги страны все еще находились в неприглядном состоянии, а частные автомобили (не говоря уже о бензине для их заправки) являлись редкостью, в одиночку добраться до Магдебурга здоровому взрослому человеку было бы непросто. Мама была не здорова, и ей пришлось бы тащить на себе двух маленьких детей. Скорее всего, такая перспектива ее пугала. Обремененная Дитмаром и мной, она ничего не могла взять с собой в дорогу. Если бы мы втроем отправились в путь и – в случае успеха – оказались на британской территории, на нас была бы та же одежда, в которой мы выехали.

О том, что в 1947 году было практически невозможно просто перебраться из одного