Забытые дети Гитлера. Шокирующая правдивая история о плане «Лебенсборн» - Тим Тейт Страница 5

востоке до Эльбы на западе. 18 апреля 1945 года Лаврентий Берия, наводящий ужас глава тайной полиции Сталина, издал приказ № 00315. Этот приказ предписывал немедленно интернировать активных нацистов и старших членов партийных организаций. Никакие расследования перед арестами не требовались. В итоге 123 000 немцев были схвачены и заключены в десять специальных лагерей, созданных по всей советской зоне.

Существование этих тюрем, находящихся в ведении НКВД и часто расположенных на месте бывших нацистских концентрационных лагерей, само по себе являлось тайной. Заключенным не разрешалось вступать в контакт с внешним миром, но слухи неизбежно просачивались: часто случайный характер арестов и интернирования (к февралю 1946 года настоящие члены нацистской партии составляли менее половины от общего числа заключенных) и страх оказаться отправленным в сеть Schweigelager (буквально «лагеря молчания») сильно давили на немецкое население в условиях советского военного правления.

Анонимного доноса, предыдущего членства в малоизвестном нацистском обществе, контакта с кем-либо из трех других зон оккупации – да, впрочем, чего угодно было достаточно, чтобы услышать стук в дверь и отправиться в Schweigelager. Слишком часто это оказывалось билетом в один конец: почти 43 000 мужчин и женщин погибли за колючей проволокой этих послевоенных концентрационных лагерей.

Волновал ли мою маму риск, который представляло для нашей семьи в Бандекове ее членство в Deutsche Frauenschaft? Я не знаю: фон Эльхафены были закрытой семьей, в которой редко обсуждали эмоции, а уж тем более относящиеся к прошлому. Пройдет много лет, прежде чем я раскрою тайну, лежащую в основе моего детства, – тайну, которая связывала Гизелу, Германа и меня со зловещей нацистской организацией и которая, несомненно, принесла бы нам неприятности, если бы об этом проведала СВАГ.

Служило ли это дополнительным источником беспокойства моей мамы? Опять же, я не знаю. Зато я знаю, что, когда лето сменилось зимой, Гизела начала бояться другого: насилия.

Безусловно, ни лагеря для интернированных, ни случаи насилия не ограничивались советским сектором. Американцы заключали в тюрьмы тысячи подозреваемых в нацизме и в течение многих лет содержали их в ужасающих условиях, а французские войска часто насиловали немецких женщин в городах, находящихся под их контролем. Но в последние месяцы войны Гитлер и Геббельс раздули пламя национального страха, постоянно распространяя пропаганду о жестокости Красной армии и стран-союзников.

Наша семья была не менее, если не более уязвимой, чем все остальные. Мама и тетя Эка были молодыми и симпатичными, и мы являлись представителями ненавистной буржуазии. У нас был большой и удобный дом, который отлично снабжался продуктами с фермы, но он располагался в уединенном месте, а единственным мужчиной в семье был мой брат. С приближением зимы над нами навис страх. Позже мама вспоминала (и это было одно из немногих личных переживаний, которыми она со мной делилась), как пряталась под кроватью всякий раз, когда до нее доходили слухи, что поблизости появились военные.

Но каким бы изматывающим ни был страх, нам жилось лучше, чем большинству населения. В отличие от подавляющего большинства жителей разбомбленных городов, у нас была крыша над головой. Зима 1946–1947 годов выдалась одной из самых суровых за последние десятилетия: температура опускалась до –30 °C, и миллионы людей, вынужденные ютиться в разбомбленных подвалах своих бывших домов, не могли защититься от пронизывающего холода. А поскольку то, что еще оставалось от железнодорожной сети после последних жесточайших боев, было быстро демонтировано и вывезено на восток в качестве военной репарации, угля не хватало, и тысячи людей замерзли насмерть.

Однако основной проблемой вскоре стала именно еда – а точнее, ее отсутствие. Немецкие продовольственные карточки больше не действовали, а те ограниченные запасы, которые ранее были доступны, теперь требовались СВАГ для снабжения Красной армии. В городах по всей стране к страху как мерилу существования добавился голод.

На подконтрольных Москве территориях были введены новые продовольственные меры. Русские создали пятиуровневую систему: самый высокий уровень был предназначен, как ни странно, для интеллигенции и художников; следующий был закреплен за Trümmerfrauen[7] – так называли женщин, которые расчищали города от обломков зданий, часто голыми руками. Это было гораздо ценнее, чем официальная зарплата в 12 рейхсмарок, которую они получали за уборку каждой тысячи кирпичей. Тяжелый физический труд был единственным способом выжить, и на развалинах нации немецкие женщины копали и расчищали ради спасения своих семей.

Следом за этим уровнем категории снижались ступенчато и резко. Самый минимум, получивший название Friedhofskarte (буквально – «билет на кладбище»), выдавался тем, кто не выполнял никакой полезной функции: неработающим домохозяйкам и пожилым людям.

Той зимой лексикон послевоенной жизни пополнился двумя новыми словами. Первое – Fringsen: оно появилось после того, как католический кардинал Кёльна Йозеф Фрингс дал официальное благословение на то, чем многие из его паствы уже занимались, – воровали, чтобы выжить. Преступность резко возросла: в дополнение к бесчисленному количеству краж и изнасилований немцы начали нападать друг на друга. В одном Берлине ежедневно совершалось в среднем 240 ограблений и пять убийств. Городская преступность, возможно, и не являлась насущной проблемой для фон Эльхафенов, живущих в относительно безопасной сельской местности Мекленбурга, зато второе новое слово было для них чрезвычайно актуальным. Hamstern буквально означало «хомячить»; слово применялось для описания непрерывного шествия горожан в сельскую местность и обратно в отчаянной надежде обменять свои немногие оставшиеся вещи на продукты, которые у нас водились в относительном изобилии.

Такова была реальность Stunde Null: существование, определяемое тремя постоянными спутниками: страхом, а также голодом и холодом. Такой была Германия, моя страна и моя жизнь в мой четвертый день рождения. Таково было наследие славного рейха. А впереди нас ждало кое-что похуже. На протяжении всего 1946 года, по мере ухудшения отношений между союзными державами, намерения Москвы относительно тех, кто находился под ее властью в СВАГ, становились все более жесткими. Помимо лишения богатства и продовольствия она затеяла процесс по уничтожению единственной мерцающей надежды, которой мы тешили себя после окончания войны: свободы.

Границы между четырьмя зонами становились все более закрытыми. «Внутренняя германская граница», как ее называла СВАГ, была установлена в июле 1945 года вокруг территории, контролируемой Советским Союзом, но с тех пор ее патрулировали лишь время от времени. Хотя для перемещения между советским сектором и другими оккупационными зонами союзников официально требовался пропуск для выезда в другую зону, Interzonenpass, по меньшей мере полутора миллионам немцев удалось перебраться в американскую и британскую зоны. Теперь ситуация начала меняться.

Летом 1947 года началась подготовка к возможному превращению СВАГ в новую, управляемую коммунистами Германскую Демократическую Республику. На официальных пограничных пунктах были размещены новые контингенты советских солдат. Неофициальные места пересечения границы вскоре