Шура. Смех и слезы. Взлет, падение и новое начало звезды 90-х - Александр Николаевич Медведев Страница 5

Пифагора, плёл макраме. Результатом такого обучения стало то, что я не умею ни складывать, ни отнимать, ни делить. Таблицу умножения, конечно, видел в глаза, но не всю. Я рано понял, что учиться – это вообще не про меня. Помню, когда лет в пять-шесть бабушка в конце рабочего дня посадила меня на кассу, у меня очень хорошо получалось считать деньги. Я их складывал в аккуратные стопки – двушки, десятки, двадцатки. В этом было что-то красивое, завораживающее и надёжное. Бабушка посмотрела на это и вечером, после работы, сказала матери: «Светка, сама подумай, зачем ему школа? Он уже деньги считает. Он мне кассу подбил». Так школа была сброшена с корабля современности.

Я, как «блатной», знался с элитой – детьми учителей и завучей. В приоритете у меня был культмассовый сектор – я состоял во всех кружках и участвовал во всех школьных постановках. У меня был ключ от актового зала и от главного святилища – гримёрки. Это была такая халупа за кулисами с кучей декораций – там всегда пахло краской, и я обожал этот запах. Сидя там в одиночестве, я мечтал стать режиссёром.

Ближе к окончанию школы маме позвонила завуч – та самая, что посоветовала отдать меня в интернат, – и сказала: «Саше нужно прийти за аттестатом». Мама спросила прямо: «На фига он нужен?» Завуч ответила: «Светлана Ивановна, не переживайте, там одни пятёрки».

Юность. Барахолка. Ажур

Наверняка многие меня осудят, но я дышал вольным духом той эпохи и пользовался её безграничными возможностями. Сейчас ничего подобного и представить нельзя, а в девяностые можно было запросто позволить себе не учиться. Приоритеты в обществе были другими – людям нужно было как-то выживать. Поэтому все учились покупать и продавать. Важнее аттестата была картонка, которую можно было постелить на толкучке под ноги, чтобы переодеться. Меня эта коммерческая волна тоже накрыла. Я торговал на барахолке, и дела у меня шли отлично – наверно, из-за хорошо подвешенного языка. Я покупал какой-нибудь товар и тут же, через две палатки, продавал втридорога. Торговал всем подряд – шляпами, нижним бельём, «варёнкой». Под кроватью у меня стояла коробка из-под обуви, всегда набитая деньгами. Если маме нужны были средства, она брала их оттуда. И всегда отчитывалась передо мной. Я чувствовал себя взрослым и самостоятельным.

Как-то ночью, накануне восьмого марта, я возвращался домой и прямо передо мной из-под забора выползли две пьяные бомжихи с огромными охапками цветов. Я спросил их: «Девочки, вы откуда столько взяли?» Они ответили: «Да тут рядом, в теплице. Там ещё много». Я сказал: «Показывайте дорогу».

С этого момента я стал воровать с бомжихами цветы из теплиц, принадлежавших компании «Цветы Сибири». Эпопея затянулась на три с лишним года. К делу я подходил профессионально: надевал на себя старый пододеяльник и полз к теплицам по снегу. Это была отличная маскировка – на войне как на войне. Мы трудились пять дней в неделю, а по выходным выставляли награбленное у станций метро. Продажи шли отлично. Мама каждое утро видела ванну, полную цветов, и ни разу не спросила, откуда они. Мол, решай сам, сидеть тебе… Мне нравилось такое философское отношение к происходящему.

По вечерам я тусовался в ночном клубе «Отдых» на улице Богдана Хмельницкого. Это было заведение на четыреста с чем-то мест, с огромным танцполом; в те времена оно славилось своими ретро-дискотеками. Возле него меня всегда ждала толпа народу, потому что за вход для всех платил я. Мне это нравилось. Каждый мой вечер в клубе сопровождался безудержным весельем с морем алкоголя и танцами.

Однажды я напился и заснул на украденных хризантемах. Проснулся оттого, что меня кто-то трясёт за плечо. Оказалось – милиция. Суд назначили на 20 мая, день моего совершеннолетия. Вот тут уже мама вмешалась. У неё была знакомая из комиссии по делам несовершеннолетних, которая посоветовала перенести дату слушания с 20-го на 19-е. Слава богу, в суде толком не поняли, зачем это было сделано. Да и я не понял. Выйдя из зала заседаний, я увидел, что бабушка в слезах. Подошёл и спросил: «Ты чего?» Она подняла заплаканное лицо: «Придурок! Если бы не мать, тебя бы на пять лет засадили!» Позже, в интервью в Новосибирске, я официально извинился перед компанией «Цветы Сибири». Её представители отреагировали и даже вручили бабушке, как почётной жительнице города, какой-то подарок.

* * *

После этого случая я слегка остепенился, но бизнес не бросил. Должен сказать, что у меня природная склонность к рукоделию, и на вольном просторе девяностых, когда голодный человечий глаз цеплялся за любой китч, она отлично нашла себе применение. На этот раз я решил заняться изготовлением шляп. Всё началось с песни Аллы Борисовны Пугачёвой «Сильная женщина у окна». Мама увидела этот клип по телевизору, и ей очень захотелось такую же шляпу, как у Пугачёвой. Я нашёл дома какую-то старую фетровую шляпу и за пару часов сварганил из неё шедевр, похожий на шляпу Пугачёвой. Вышло очень хорошо, мама была в восторге.

Вдохновившись успехом, я по протекции бабушки стал покупать мужские фетровые шляпы в «Военторге». Процесс выглядел так: купив шляпу, я отпарывал кожаный ободок, потом (сам не знаю, где я это подсмотрел) замачивал шляпу в кипятке, надевал себе на голову и, вращая, придавал ей нужную форму. Позже я узнал, что для этого есть специальные деревянные болванки, но мне моя голова была ближе. После того как шляпа меняла форму, я натягивал её на трёхлитровую банку и ставил в духовку на 20–30 минут. Важно было проследить, чтобы шляпа не сгорела. После этих процедур шляпа преображалась, и я крепил к ней цветы из кожи или ещё какие-нибудь самодельные украшения. Когда я выходил с готовым товаром на барахолку, женщины мгновенно выстраивались ко мне в очередь. Кое у кого мои шляпы сохранились до сих пор. А маме так ни одна и не досталась, кроме той, первой, – всё, что я делал, тут же продавалось. У меня был очень насыщенный график, я почти не спал.

Однажды у меня купила шляпу женщина, работавшая на заводе НЗХЛ, при котором были курсы АЖУР (ассоциация женщин, увлечённых рукоделием). Она посчитала, что мой удивительный талант ни в коем случае не должен пропасть даром, и предложила мне вести занятия на этих курсах. Начался новый период моей жизни, затянувшийся на три года. Это