Искатели приключений - Кирилл Константинович Андреев Страница 40

и хлопотливым делом. Стивенсон же плыл на эмигрантском пароходе, затерянный в шумной, разноязычной толпе, расположившейся на нижней палубе вместе со своими нищенскими пожитками. Пища была скверной, воздух — спертый, наполненный испарениями нечистых тел, лекарств и несвежих продуктов. День и ночь — несмолкаемый шум вокруг и в то же время ощущение ужасного одиночества. Это было суровое испытание. Но нужно сказать, что Стивенсон выдержал это испытание с честью!

Нет, он не прогуливался с гордым видом по палубе, окидывая орлиным взором серые волны, вскипающие седой пеной! Он оставался на нижней палубе вместе с бедными эмигрантами, обремененными детьми, нянчил маленьких, играл со старшими, организовывал концерты и хоровое пение, не гнушаясь ни нищеты, ни грязных лохмотьев. Это был подвиг без славы, милосердие без свидетелей, величие, не замечаемое никем. Но с точки зрения самого Стивенсона самое худшее и страшное, что может сделать человек, — это оставаться равнодушным.

На море Стивенсон всегда чувствовал себя лучше, чем на земле, поэтому поездка из Нью-Йорка в Калифорнию на эмигрантском поезде показалась ему еще более ужасной.

Путешественникам уже не угрожали нападения индейцев, бывшие очень частыми двадцать лет назад, но их врагами были неумолимое солнце, пыль выжженных прерий и время; поезд шел две недели, а Стивенсон был так слаб и болен, что у него уже не было сил выходить на остановках подышать свежим воздухом, как делали другие пассажиры. Он знал, что если выйдет, то не сможет забраться обратно в вагон.

Однажды мальчишка-газетчик, вбегавший в вагон и выпрыгивавший на ходу, чтобы вскочить в следующий, и громко восхвалявший свои товары (это был американский вариант газетчика того времени: кроме газет, он торговал бумагой, фруктами, леденцами, сигарами, мылом, полотенцами, консервированными бобами со свининой и кофе в жестянках), этот мальчишка увидел похожего на скелет человека с лихорадочно блестящими глазами, который сидел на площадке, свесив ноги наружу. Мальчик слегка тронул несчастного за плечо и вложил ему в дрожащую руку большую, сочную грушу...

Несчастья не кончились для Стивенсона, когда он высадился в Сан-Франциско. Он узнал, что Фанни стало лучше и она уехала отдыхать в Мексику, в Монтерей. Он знал твердо — это уже стало чем-то вроде мании, — что должен во что бы то ни стало ее найти, но у него не было в кармане даже медной монеты, его лихорадило и ноги так дрожали, что он едва мог стоять. Все же ему удалось получить работу: он нанялся ковбоем на одно мексиканское ранчо вблизи Монтерей. Оплата была столь нищенской, что ни один профессионал не хотел за нее браться, но для Луиса это было единственной возможностью приблизиться к Фанни.

Но его мужественный дух, ставший почти суровым после столь жестокой и беспощадной закалки, не мог победить тело, уже не подчинявшееся ему. В глубоком обмороке он упал с лошади и лежал в полубессознательном состоянии под деревом три дня и три ночи. Здесь, в горах Санта-Лючия, его нашел старый охотник на медведей и вынянчил, как ребенка, отпаивая овечьим молоком, которое бесплатно присылал соседний фермер. Наконец Стивенсон мог встать на ноги. Он пешком прошел двадцать миль до Монтерей и тут, уже в городе, снова упал в обморок у дверей кафе, которое содержал француз Жюль Симоно. И снова — в который раз! — Луис убедился в великодушии, отзывчивости и деликатности простых людей...

Монтерей когда-то был столицей Мексики. Город расположен на побережье Тихого океана и весь напоен дыханием моря и душным запахом цветов. Узкие, кривые улочки одеты в пышное великолепие осенних листьев. Огромные волноломы, позеленевшие от тины, защищают от вечного прибоя обширные, никем не тревожимые пляжи, тянущиеся на много миль. Кое-где встречаются кости китов, выброшенные морем на песок подобно бесценным сокровищам подводных владык. Здесь Луис наконец встретился с Фанни...

Он слегка оправился от своей болезни, но был слаб, как ребенок. Доктора говорили, качая головой, что он должен жить «совершенно спокойной жизнью», но не было жизни менее спокойной, чем жизнь Стивенсона. Его финансы находились в совершенно расстроенном состоянии с тех пор, как он порвал со своими родителями, а он еще хотел помогать Фанни. Он не мог написать ни отцу, ни матери после того разрывающего сердце письма, которое послал с борта «Девонии». Он попытался вернуться к литературе и отрывки из своей новой очерковой повести, «Эмигрант-любитель», послал Сидни Колвину с просьбой опубликовать. Колвин очень нетактично ответил ему, что это никуда не годная дрянь. Хенли, которого он сам бросил в беде, писал, что это совсем не то, что «Путешествие с ослом»...

Но Стивенсону нравился Монтерей, и он остался здесь на несколько месяцев. Здесь он написал очерк о Торо и рассказ «Дом на дюнах» и за два доллара в неделю работал как поденщик в местной газетке. К рождеству он перебрался в Сан-Франциско. Несколько месяцев работал в очень тяжелых условиях, ел редко и очень мало, жил в комнате без мебели и тратил семьдесят центов в день, а позже — только сорок четыре цента; других доходов, кроме своего труда, у него не было. «Я должен выдержать и это испытание», — сказал он. Но однажды он снова упал без сознания и несколько недель лежал больной в своей комнате. «Смертельная дверь», по его собственному выражению, зияла рядом с ним. В эту самую тяжелую минуту своей жизни он написал стихотворение, которое назвал «Реквием»: он просил Колвина, чтобы оно было выгравировано на его могильном камне.

Домой вернулся моряк, домой с моря. И охотник домой вернулся с холмов... — этими строками кончалось стихотворение. Вместе с «Островом Сокровищ» оно стало самым популярным произведением Роберта Луиса Стивенсона...

Новый острый кризис болезни едва не стоил Луису жизни. Туберкулез осложнился воспалением мозга. Фанни помогала хозяйке квартиры, где жил Луис, ухаживать за ним. Он не мог говорить, только глядел на нее измученными и глубокими глазами и целовал ее холодные руки. Ее появление снова подняло целую бурю в его душе.

Наконец непреклонная воля победила бренное тело, и он начал вставать. Вскоре Фанни получила развод. 19 мая 1880 года они обвенчались — очень тихо, очень скромно.

Луис настаивал на свадьбе: он знал, что если он умрет, то его вдова будет получать пенсию от эдинбургского общества адвокатов. Луису Стивенсону было только двадцать девять лет, но Фанни Осборн, ныне Фанни Матильде Стивенсон, когда она стояла рядом, казалось, что она венчается со смертью. Доктор заявил, что ее муж проживет всего несколько месяцев, он даже сказал «мало» месяцев...