Гоголь - Иона Ризнич Страница 4

Федор Антонович Моллер. Портрет Николая Васильевича Гоголя. 1840-е

Отчий дом Гоголя – дом доктора Трохимовского в Сорочинцах.1890-е

Внешность Гоголя

Гоголь далеко не сразу выработал свой стиль.

Свою знаменитую прическу – каре – Гоголь стал носить только в зрелом возрасте. В те годы это называлось причесаться а-ля мужик. В юности он был белокурым, волосы у него вились, и он взбивал их в пышный кок, делавший его похожим на молодого петушка. Поняв, что выглядит это несколько смешно, Гоголь обрился наголо и надел парик – именно так и появилось каре. Потом волосы у него потемнели, стали меньше виться, и он уже их укладывал в такую прическу.

Сергей Тимофеевич Аксаков оставил для нас несколько воспоминаний о наружности Гоголя. По ним можно проследить, как менялся внешний облик писателя. О совсем молодом Николае Васильевиче Аксаков писал: «Наружный вид Гоголя был тогда… невыгодный для него: хохол на голове, гладко подстриженные височки, выбритые усы и подбородок, большие и крепко накрахмаленные воротнички придавали совсем другую физиономию его лицу: нам показалось, что в нем было что-то хохлацкое и плутоватое. В платье Гоголя приметна была претензия на щегольство. У меня осталось в памяти, что на нем был пестрый светлый жилет с большой цепочкой».

Плутоватость, лукавство отмечал у Гоголя и знаменитый цензор Никитенко, добавляя, что наружность его в целом приятна, но вот это лукавство «возбуждает к нему недоверие».

Очевидно, что Гоголь понимал, насколько важно то впечатление, которое известный человек производит на окружающих. Он экспериментировал, пытаясь выработать свой стиль, а оставаясь в уединении, доходил в своих опытах до комизма. Так, неожиданно нагрянув вместе с Жуковским в гости к писателю, Аксаков остался поражен его нарядом: «Передо мной стоял Гоголь в следующем фантастическом костюме: вместо сапог – длинные шерстяные русские чулки, выше колен; вместо сюртука – сверх фланелевого камзола, бархатный спензер[1]; шея обмотана большим разноцветным шарфом, а на голове бархатный, малиновый, шитый золотом кокошник, весьма похожий на головной убор мордовок[2]. Гоголь писал и был углублен в свое дело, и мы, очевидно, ему помешали. Он долго, не зря, смотрел на нас, по выражению Жуковского, но костюмом своим нисколько не стеснялся».

Последнее данное Аксаковым описание уже соответствует знакомому нам образу Гоголя: «Наружность Гоголя так переменилась, что его можно было не узнать. Следов не было прежнего, гладко выбритого и обстриженного, кроме хохла, франтика в модном фраке. Прекрасные белокурые густые волосы лежали у него почти по плечам; красивые усы, эспаньолка довершали перемену; все черты лица получили совсем другое значение; особенно в глазах, когда он говорил, выражалась доброта, веселость и любовь ко всем; когда же он молчал или задумывался, то сейчас изображалось в них серьезное устремление к чему-то невнешнему. Сюртук, вроде пальто, заменил фрак, который Гоголь надевал только в совершенной крайности; сама фигура Гоголя в сюртуке сделалась благообразнее.

Он часто шутил в то время, и его шутки, которых передать нет никакой возможности, были так оригинальны и забавны, что неудержимый смех одолевал всех, кто его слушал; сам же он всегда шутил, не улыбаясь».

Другие современники тоже оставили нам описания внешности Гоголя. Иван Иванович Панаев вспоминал:

«Наружность Гоголя не произвела на меня приятного впечатления. С первого взгляда на него меня всего более поразил его нос, сухощавый, длинный и острый, как клюв хищной птицы. Он был одет с некоторою претензиею на щегольство, волосы были завиты и клок напереди поднят довольно высоко, в форме букли, как носили тогда. Вглядываясь в него, я все разочаровывался более и более, потому что заранее составил себе идеал автора «Миргорода», и Гоголь нисколько не подходил к этому идеалу. Мне даже не понравились глаза его – небольшие, проницательные и умные, но как-то хитро и неприветливо смотревшие… За обедом он говорил мало и ел много. Разговор его не был интересен, он касался самых обыкновенных и вседневных вещей; о литературе почти не было речи… Я слышал, что, когда Гоголь бывал в духе, он рассказывал различные анекдоты с необыкновенным мастерством и юмором; но после издания «Миргорода» и громадного успеха этой книги, – он принял уже тон более серьезный и строгий и редко бывал в хорошем расположении…»

Вера Александровна Нащокина писала о знакомстве своего мужа с великим писателем: «Гоголь скоро стал своим человеком в нашем доме. Он был небольшого роста, говорил с хохлацким акцентом, немного ударяя на о, носил довольно длинные волосы, остриженные в скобку, и часто встряхивал головой, любил всякие малороссийские кушанья, особенно галушки, что у нас часто для него готовили. Общества мало знакомых людей он сторонился. Обыкновенно разговорчивый, веселый, остроумный с нами, Гоголь сразу съеживался, стушевывался, забивался в угол, как только появлялся кто-нибудь посторонний, и посматривал из своего угла серьезными, как будто недовольными, глазами, или совсем уходил в маленькую гостиную в нашем доме, которую он особенно любил. Когда Гоголь бывал в ударе, а это случалось часто до отъезда его за границу, он нас много смешил. К каждому слову, к каждой фразе у него находилось множество комических вариаций, от которых можно было помереть со смеху. Особенно любил он перевирать, конечно, в шутку, газетные объявления. Шутил он всегда с серьезным лицом, отчего юмор его производил еще более неотразимое впечатление».

Петр Петрович Каратыгин со слов своего отца Петра Андреевича Каратыгина так описывал Гоголя: «Невысокого роста блондин с огромным тупеем, в золотых очках на длинном птичьем носу, с прищуренными глазками и плотно сжатыми, как бы прикуснутыми губами. Зеленый фрак с длинными фалдами и мелкими перламутровыми пуговицами, коричневые брюки и высокая шляпа-цилиндр, которую Гоголь то порывисто снимал, запуская пальцы в свой тупей, то вертел в руках, все это придавало его фигуре нечто карикатурное».

Павел Васильевич Анненков, знавший Гоголя уже в зрелом возрасте, писал о нем: «Гоголь постарел, но приобрел особенного рода красоту, которую нельзя иначе определить, как назвав красотой мыслящего человека. Лицо его побледнело, осунулось; глубокая, томительная работа мысли положила на нем ясную печать истощения и усталости, но общее выражение его показалось мне как-то светлее и спокойнее прежнего. Это было лицо философа. Оно оттенялось, по-старому, длинными, густыми волосами до плеч, в раме которых глаза Гоголя не только что не потеряли своего блеска, но, казалось мне, еще более исполнились огня и выражения».

Николай Васильевич Берг оставил довольно яркое описание: «Гостиная была уже полна. Одни сидели, другие стояли, говоря