Пирин мой - Евтим Евтимов Страница 37

Под сосной играл на свирели столетний старец, откуда-то из геговских сел. Я остановился посмотреть на его свирель, тонкую и прочную, гораздо тоньше обыкновенных деревянных. Из нее сыпались на поляну такие звуки, что просто дух захватывало.

— Дедушка, что за свирель у тебя? — спросил я.

Старец посмотрел вверх. Над соснами парили два орла. Они пролетали над самыми вершинами, потом снова поднимались ввысь, словно унося с собой новую песню, и кружили в синем пиринском небе.

— Орлиная, сынок, орлиная. Смастерил ее из кости такой птицы. Однажды я пас стадо и вижу: упал орел замертво на гребень горы. Из большой кости вырезал эту свирель. Пятьдесят лет уж играю, и все песням нет конца.

Я пытался представить себе того орла. Какая же в нем таилась сила, какие пространства преодолевал он, если у него была такая прочная кость, что свирель, вырезанная из нее, вот уже пятьдесят лет поет свои песни, а они все не кончаются. Заиграл старик снова, затрепетали узловатые пальцы на волшебной костяной свирели, и из маленьких отверстий вылетали не песни, а птицы. А может, это мне привиделось?

Здесь, на пиринской поляне, самодеятельные артисты представляли пиринские обряды. Привязывали к веткам деревьев золотые листья, чтобы принялись семена, проросли зеленые всходы и налился колос. Все это сопровождалось песнями, речитативами, и мне казалось, что я слышу голоса из глубокой древности. Обряд этот известен испокон веку, в нем сохранились воспоминания о фракийцах и славянах, о событиях, давно отшумевших на этих землях. На другой поляне высокие парни (оказались шахтерами из Елешничских шахт) перепрыгивали через костры, чтобы отогнать зло. Старые женщины лопатами загребали угли из этих костров, ворошили их и окуривали ими всех, как окуривают дома на Рождество против всякого зла и на Георгиев день против змей.

В стороне собрались парни и девушки в народных костюмах. Я не спрашивал, откуда они, и так знал, что это рабочие лесного хозяйства в Якоруде, а девушки — с завода в Белице, многие пришли из Обидима и Кремены. Девушки с вплетенными в длинные косы цветами проходили мимо парней. Самые ловкие из ребят пытались выкрасть у какой-нибудь девушки цветок. В случае удачи это означало, что он выкрал у девушки любовь и теперь она будет «сохнуть» по нему. Вряд ли современные юноши и девушки так выражают свою любовь, но обряд все-таки существует. В нем есть что-то красивое и чистое, и как хорошо, что он сохранился до наших дней. У меня не было цветка и я не выкрал девичьего, но почему-то на каждом шагу при каждой новой встрече с песней и хороводом, народным обрядом или кукером, меня охватывало чувство, что кто-то выкрал у меня сердце завладел мной навсегда и теперь мне никогда уже не вырваться из его плена.

Прямо напротив меня ударил барабан, ударил второй раз, и не успел я опомниться, как оказался в кругу высоких широкоплечих мужчин в островерхих папахах с ятаганами в руках. Под удары барабана они танцевали медленно и степенно, но при каждом их шаге вздрагивала земля. Это было Русалийское хоро, сильное, могучее хоро, напоминавшее о воеводах былых времен. Они так же тяжело ступали по земле, носили такие же одежды, мне казалось, что я могу назвать их по именам, так они были похожи на тех, кого запомнила история или сохранила в своей памяти народная легенда. Но, всмотревшись в лица, я узнал своих друзей из этого края. Они то приближались ко мне, то отдалялись, плясали и задорно улыбались. Эх, почему я разучился плясать это хоро? Почему не могу уже надеть такие же одежды, сдвинуть папаху набекрень, ухватиться за руки товарищей и выплясывать молодецки, касаясь островерхой папахой неба? Тогда вернулись бы назад те годы, когда я объезжал пограничные заставы, ходил из села в село, из города в город, агитируя за народную власть, вселяя в сердца людей радость.

Я смотрел на вьющееся хоро — в один ряд и в два ряда, слушал эти песни — на два и на три голоса и говорил себе: вот где источники искусства государственного ансамбля «Пирин»! Этот ансамбль, объездивший почти весь свет, разнося славу Болгарии, черпает силы здесь, получает земные соки от этих корней, вбирает в себя богатство здешних голосов, ритмов и красок. Он показывает миру красоту, которая сейчас заполняла пиринские поляны, возвышалась над горными вершинами, достигая сердца каждого человека. И как точно его назвали — «Пирин», по имени гор, собравших воедино болгарское народное искусство, чистое, как прозрачные озера Пирин-горы.

На второй день праздника я поднялся на соседнюю вершину, чтобы оттуда посмотреть вниз. Передо мной были пиринские горы, зеленые поляны, передо мной была вся земля. На празднике горели яркие костры, как в древние времена, похожие на отражения звезд, что одна за другой загорались в небе. Не смолкали песни. Они доносились то с одного, то с другого конца, переплетались, и я не мог уловить ни одной, потому что они неуловимы. Заводила Пирин-гора, ей вторил Вихрен, звуки доносились с Василашских озер или откуда-то со стороны Родоп или Беласицы. Кто поет? Может, горные реки, может, пиринские сосны, застывшие над ущельями в гайдуцких бурках? Может их напевают холодные горные ключи или пиринский ветер подхватил венок из песен и, перелетая с вершины на вершину, запел с новой силой, а потом передал их пиринскому эху, чтобы оно всегда напевало мне их, маня в родные края?

Я слышал неслышимое, видел невидимое — хороводы живописно опоясывали горы, тянулись через семь горных цепей моего края, через его равнины, через сыпучие мелникские пирамиды. Сон это или явь? А может, все это кто-то рассказал мне? Плясали буки, сосны, горные тропы, плясали вершины, и это буйное хоро продолжалось дальше, до самой Беласицы, Рилы и Балканских гор, а там его подхватывали роженские поляны и даже Фракийская равнина.

Опьяненный волшебством этой дивной ночи, я спрашивал горы, звезды — как я расстанусь с этими песнями, красками, с этим движением слов и ритмов? Есть старый обычай — если хочешь, чтобы после жатвы нива снова уродила, брось горсть зерна.

Я бросил сердце свое в эту землю, в эти песни, в эти краски, чтобы навсегда остаться с ними, с белоглавой волшебницей-горой, которой всегда мои губы будут шептать:

Пирин мой!