Пирин мой - Евтим Евтимов Страница 36

Я шел по Беласице — горе́ моего детства, своими лесными тропами и не чувствовал себя одиноким. Пусть во всех анкетах значится, что по материнской линии у меня за всю жизнь был только один брат и одна, покойная, сестра. Истина не в этом. Только спустя годы я понял, что моими сестрами и братьями были все деревья, все каштаны на Беласице, посаженные заскорузлыми руками отца, руками, которые всю жизнь дарили свет и жизнь.

Однажды вечером, оставшись совсем один, я вдруг загрустил. Тоска накатилась совершенно неожиданно и беспричинно. Так нередко бывает с людьми.

— Ну, а теперь куда? — удрученно сказал я себе.

— Куда? — донеслось из темноты. Кто был рядом, кто говорил со мной, с моими мыслями?

Протянул руки. Никого!

Всмотрелся в темноту. Никого!

Крикнул громко. Никого!

Никого? Надо мной шумели большие раскидистые каштаны, ветер раскачивал их по всей Беласице. Словно дружеские руки, они протягивали ко мне ветви, я прикасался к ним губами, и вдруг понял: нет, никогда я не был и не буду одинок. В этот вечер со мной говорили деревья — мои братья и сестры, те стройные каштаны. И если когда-нибудь я потеряю дорогу, деревья придут ко мне на помощь, выведут меня к моей мечте.

Если останусь я без крова в этих горах, деревья сплетут ветви и мне станет тепло, как в отчем доме.

Если от сильного ветра мне трудно будет устоять на ногах, деревья, подойдут ко мне вплотную, и я навсегда останусь на этой земле, где рожден, где пел песни Вазова, возвестившие новый день Болгарии.

Я шел каштановыми рощами Беласицы и думал о воинах Самуила. Одному из ста был оставлен один глаз, а остальные ослеплены полностью. Они опирались на эти деревья, как за последнюю надежду цеплялись за корявые стволы, чтобы навеки остаться на ослепленной горе. Они слышали голоса горных потоков, сбегающих с голубых вершин, и знали, что идут по родной земле. К страшным кровавым ранам они прикладывали большие каштановые листья, похожие на человеческие длани, и жгучая боль отступала. Ослепленные, они цеплялись корнями за родную землю, и она давала им силу и веру.

Я был дома, который никогда не покидал. Я был на Беласице. Катились реки, звенящие радостью весеннего половодья, но их воды не могли отнести меня, потому что их породила та капля, которая дала жизнь и мне. Я оставался на этой земле, навеки моей.

Разве я мог жить без нее, не принадлежать ей всецело?

Отец мой дал жизнь многим деревьям на Беласице, моим братьям и сестрам. Я шел к ним, как идут в отчий дом. И они шли мне навстречу.

24.

Никогда не забуду праздника народной песни «Пирин поет»! На пиринских склонах, на зеленых полянах над Пределом сошлись дороги и тропы Пиринского края. Здесь были и Родопы — в ярких родопских одеждах с песнями Сатовчанского края; здесь была Рила — с рильскими песнями и напевами, со всеми красками рильских полян и вершин; здесь были Беласица и Огражден, Славянка и Беровска-Гора. Казалось, что, повернув свои воды вспять, сюда текли Струма, Струмешница и Места, сверкала на солнце Бистрица — одна со стороны Благоевграда, другая — со стороны Санданского. Здесь слились воедино прошлое, настоящее и будущее.

Я шел по поляне, под высокими пиринскими соснами:

— Пирин мой, ты снова даришь мне свое искусство!

Белолицые пиринские девушки, словно умытые ключевой пиринской водой, с цветами дикой пиринской герани в волосах, пели о своей земле, на долю которой выпали тяжкие испытания, земле устремленной в будущее. Это пели Родопы, Рила и Пирин, Огражден и Беласица, и голоса их сливались в мощный хор. Деревья раскачивались от песен, оглашавших бескрайние дали, на фоне зеленых склонов пестрели яркие вышивки, прошвы, красочные одежды. Кавалы выводили стройные, незнакомые мелодии, они переливались одна в другую, а мне казалось, что это поют яворы, буки и сосны, потому что в корнях каждого старого дерева скрыта не одна песня, не одна легенда. Здесь я встретил одного болгарина, Николу Раванлиева, который живет в Канаде и впервые приехал в родные края. Много лет назад отец его отправился искать счастья в чужие страны да так и остался там. Болгарин Никола родился далеко от родной земли. О ней он слышал от отца, единственной мечтой которого было вернуться когда-нибудь, чтобы поцеловать эту землю, умыться из горного ручья. Я слышал как словами сына говорил старый болгарин:

— Я объездил всю страну. Побывал в Благоевграде и Петриче, в Куле и Гоце-Делчеве. Глядя на улыбающиеся лица, на гостеприимно распахнутые двери, на новые села и города, я думал о том, что отец рассказывал, наверное, не об этой, а о какой-то другой стране. Он даже не представлял, как хорошо и счастливо живут люди в его родном крае. Слушая эти песни, я жалею только о том, что не знал их раньше. Когда вернусь домой, отнесу на могилу отца букет пиринских цветов и спою ему одну из тех песен, которые слышал сегодня.

Никола Раванлиев умолк, то ли слов ему не хватило, то ли трудно было справиться с охватившим его волнением — я так и не понял. Потом я разговорился с другим гостем праздника песни:

— Я из Америки, — сказал он. — Это страшно далеко отсюда. То, что я вижу и слышу, открывает новый для меня мир, новых людей, которые знают, ради чего живут. Потому они так радостно поют и так самозабвенно пляшут.

Пойте, люди! Пляшите, люди! Вместе с другими я пускался в пляс, танцевал на поляне хоро, пел задорные песни. Здесь звучали все напевы, все ритмы моего края. Долго ждали они своего часа в орлиных рощах высоко в горах, над Елешничковыми рудниками и дальше — под Брежанскими туннелями. Некоторые даже не знали, что кроме села Пирин в Кресненском ущелье есть еще одно, более старое, укрывшееся в самом сердце Пирина. Эти песни и предания хранились и там, под покрытыми сланцем крышами домов, в местах, где до сих пор можно встретить медведя или оленя.

Песни были необыкновенными — в них пелось о добрых молодцах и народных заступниках, о труде