Омский альманах. Книга вторая - Виктор Григорьевич Утков Страница 35

Мы вошли в город. На углу Алеша остановился.

— Мне сюда, — сказал он, кивнув головой по направлению к: переулку. — К тяте на постоялый. Потерял меня, поди.

— До свиданья, Алеша, — ответил я.

Как будто это могло быть! Ведь, если бы на завтра мы встретились случайно на улице, то едва ли даже смогли бы узнать друг друга.

Я протянул мальчику руку. Алеша неумело подал мне свою. С чувством большой гордости я пожал его маленькую шершавую ребячью ладонь.

Валентин Губин

КРЕМНЕВЫЙ ТОПОР

Под сосной, над обрывом склоненной,

Желтой глиной блестит косогор.

В буреломе, росой убеленном,

Отыскался кремневый топор.

Заржавел полустершийся кремень,

Под костями темнеет давно.

Ветер стих. Первобытная темень.

Над землею созвездий полно.

Пусть пещерный медведь побоится

Возле гор дикаря с топором!

Над побоищем черная птица

Не взмахнет угловатым крылом.

Холод жжет на равнинах Ямала,

Беспокойно шумит старый бор.

И ушел краевед с перевала.

Вот и все. Отыскался топор.

Борис Монастырский

МАСТЕРА

Синее море застыло в безмятежном спокойствии. Оно, скорее, не синее, а бледно-голубое. Рыжие земли касаются его вод. На шоколадные горные хребты, на землю и на широкие пространства морей легла хрупкая, чуть заметная сетка меридианов и параллелей.

Экватор протянулся толстой черной нитью, перерезая Африку, купаясь в океанах. А с северного полюса выглядывает блестящая медная ось.

Земля поворачивается вокруг медной оси, распространяя запах клея, типографской краски и свежего дерева.

Глобус готов. Мастер отставляет его в сторону, где их уже более десятка больших и малых размеров. Тогда мастер берет новые черные лакированные подставки, готовые шары из картона, блестящие медные оси, винтики и разрезанные карты.

Его ловкие пальцы осторожно ощупывают плоское голубое море, приклеивают его к поверхности каркаса.

Комната мастера на-диво тихая. Это небольшой теплый мир, наполненный планетами и звездами, землями и океанами. Ночью, вероятно, метеоры чертят воздух этой комнаты, космические бури свирепствуют в ней. Днем все космические потрясения происходят не здесь, а за двумя небольшими окнами, завешенными чистыми белыми занавесками.

Негромкий стук в дверь, — мастер отрывается от работы.

— Войдите! — говорит он.

В дверях показывается сосед-часовщик.

— Здравствуйте! — начинает гость. — Скажите, я не достану у вас немного клея?

Вид часовщика всегда немного растерянный. Своими седыми взлохмаченными волосами на розовом черепе он напоминает потрепанную ветром птицу.

— Понимаете, — продолжает он, — пришел ко мне клиент и ему надо подклеить дверцу стенных часов, а у меня, как на зло, вышел клей. Я вам сейчас верну…

Мастер глобусов протягивает часовщику баночку клея.

— Спасибо, — отвечает тот, и выходит.

Снова глобусы надевают на себя пестрые наряды материков, морей, но шум и хлюпание воды на примусе в соседней комнате заставляет мастера прервать работу. Он идет туда и приносит окутанный паром чайник.

С часовщиком он встречается редко. На этот раз мастер глобусов задерживает соседа, когда тот возвращается в комнату с баночкой клея.

— Садитесь, — говорит он, — выпьем чайку…

И вот они сидят друг против друга, медленно глотая чай и посасывая монпансье.

— Немного жарко у вас, — начинает часовщик.

— Это правда, — поддерживает его мастер глобусов, и открывает форточку. Тогда в комнату врывается уличный шум. Плотники сбивают тепляк на лесах нового дома, чтобы штукатуры могли вести свою работу дальше. Электрик, царапая столб круглыми „кошками“, протягивает новую проволоку и она звенит, ударяясь о другую.

— Сколько мы уже здесь живем, в этом доме? — спрашивает мастер глобусов.

— Я — двадцать пятый, — отвечает часовщик.

— А — я двадцатый, — говорит мастер глобусов, и продолжает свою мысль: — и все время мы делаем одно и то же — вы корпите над колесиками и винтиками, перетираете циферблаты, меняете стрелки, а я возле глобусов…

— Вы правы, — часовщик тянется к чайнику и сам наливает себе второй стакан. — Все меняется вокруг нас, а в нашей работе как будто незаметно перемен…

— Ну, не скажите, — возражает мастер глобусов, — и в нашей работе много перемен. Вот, например, у меня переместились границы на картах, на одной шестой глобуса выросли новые города, новые края, республики… Видите, — он обводит комнату рукой. — Я сижу возле этого самого окна. Здесь мне удобно: лучше падает свет. Я делаю то же самое, что и делал. Но это только кажется. Раньше я работал на одну гимназию и знал там двух учителей географии и швейцара и только с ними имел дело. А теперь, когда я прихожу в артель и приношу свои глобусы, там я встречаю многих мастеров. Они приносят модели, коллекции, костяки. Я вижу, как весь город протягивает руку к глобусам. Как все школы требуют их для своих ребят. Я начал больше уважать свою работу… Мне трудно это объяснить, но, я думаю, вы поймете меня…

Часовщик отодвигает стакан.

— Да, я вас понимаю. Я уже думал об этом. Часы сейчас должны итти точней, чем когда бы то ни было.

— Вот видите, и у вас есть перемена, — замечает часовщику мастер глобусов.

Бесшумно открывается дверь комнаты.

— Папы еще не было? — розовощекий мальчик бросает сумку с книгами на стол. Узнав, что папа не приходил, мальчик продолжает:

— Сегодня была география. Я никак не мог найти город Комсомольск. Дедушка, ваши карты неточны…

— Видите, и опять перемена, — говорит часовщику мастер глобусов, и потом объясняет внуку, что возраст глобусов старше, чем возраст Комсомольска. Этот город выстроили совсем недавно. Значит, придется исправить карты.

И оба мастера, позабыв про чай, думают о глобусах, о часах, о мальчике и о многом другом.

Анатолий Кудрин

БУРЕВЕСТНИК

Летний вечер.

Баржа у причала.

Крыльев чаек стремительный

                                 взмах.

Плыл закат, и в закате качалась

Отплывающей яхты корма.

       Я сейчас, как во сне, это вижу,

       Лишь ладонью прикрою глаза:

       Рокот волн… Крики чаек…

       И ближе

       Надвигается к морю гроза.

И закат потухает за тучей

А над морем, на серой скале,

Он стоит, молодой и могучий,

От грозы и от волн захмелев.

       И в какую-то долю мгновенья

       (Не заметить и не рассказать)