Искатели приключений - Кирилл Константинович Андреев Страница 35

Семья собиралась в этом уютном старом коттедже лишь с мая по октябрь. Жестокая зима — такой она, по крайней мере, казалась больному Луису и изнеженной миссис Стивенсон — гнала их осенью на юг Франции, а стареющий Томас Стивенсон коротал свое одиночество в молчаливом пустом доме на Хэриот-стрит или в своей конторе на Джордж-стрит.

Но настоящим домом для Луиса был Суонстон. И в мае, открывая утром окно, выходившее в заросший старый сад, Луис глядел на зеленые склоны холма, поросшего вереском, на овец, щиплющих траву и позвякивающих колокольчиками на лугах, на дымы любимого Эдинбурга, слушал журчание ручья, протекающего через сад, звуки шотландских флейт, чей чистый и светлый голос не мог забыть до конца жизни, песню далекой волынки, и его охватывало ощущение покоя и счастья: он снова дома, в своей милой Шотландии.

В годы юности Луис широко был известен в Эдинбурге под прозвищем «Бархатная куртка». Он был неутомимым пешеходом и исходил в сопровождении своего верного терьера Кулина все окрестности Суонстона и далекие холмы и изучил их кровавую историю, начиная со сражений римских легионов с раскрашенным, подобно индейцам, народом пиктов, населявшим тогда Шотландию, и кончая великим восстанием 1745 года, когда шотландцы поднялись против английских поработителей. Он шел, насвистывая песенку «Чарли, мой любимец, любимец, любимец! Чарли, мой любимец, юный шевалье». Эта песня сто лет назад была запрещенной, но достаточно было тогда просвистать хотя бы один куплет, и тайные сторонники изгнанного принца Чарли узнавали друг друга...

Ближайшими друзьями Луиса в эти годы были Роберт Юнг, старый садовник из Суонстона, и Джон Тодд, по прозвищу «ревущий» или «буйный» пастух, — такими же близкими, как позже короли и знаменитые писатели. Но он был знаком со всеми соседними фермерами, ухаживал за их красивыми дочками и старательно записывал все, что мог узнать: старинные песни, рецепты шотландской кухни, легенды о черном человеке и об оборотне из Диррисдейла, историю холмов и долин и повествования о бесконечных распрях шотландских кланов — Кэмпбеллов и Стюартов, Камеронов и Мак-Грегоров, Синклеров и Бальфуров...

У него было большое сердце, но его хватало только на одну Шотландию, он не мог даже представить, что когда-нибудь полюбит какую-то другую страну. Но сердце Стивенсона было не только большим, но и очень нежным и легко ранимым. Когда умер его любимец Кулин, Луис рыдал, как мальчик. Он сочинил своему терьеру латинскую эпитафию и вырезал ее на деревянной доске:

«Кулину, благородному и благосклонному, который в полном расцвете старости из-за несчастной случайности встретился со своей смертью на перекрестке трех дорог, где обычно встречаются охотники. Этот камень воздвигнут здесь в его память его опечаленным другом. 1869. Р. Л. С.».

Правда, когда Кулин был еще жив, его хозяин писал о нем гораздо менее трогательно: «Кулин, во-первых, вор. Среди прочих грехов все задушенные им гуси и все искусанные им овечьи ноги лежат на его совести»...

Но дни лени и безделья должны были рано или поздно кончиться: пришла пора поступать в Эдинбургский университет.

Огромное серое здание Эдинбургского университета совсем не было похоже на разбросанные по зеленым лужайкам, осененным пышной листвой деревьев, готические домики Оксфорда и Кембриджа. Здесь не было столь чтимых в этих университетах старинных обычаев: четырехугольных шапочек, длинных мантий бакалавров, магистров и докторов, чинных обедов и чаепитий в обитых резным дубом столовых с уходящими во тьму сводами, где вместе собираются студенты, их тьюторы — наставники — и профессора, сидящие на возвышении. Эдинбургский университет был совершенно современным учебным заведением, и, в отличие от Оксфорда и Кембриджа, в нем был даже инженерный факультет — гордость университета.

Луис поступил на факультет латинского и греческого языков» но через год, когда вернулся в университет после летних каникул, перешел на инженерный факультет: греческая и латинская литература были так далеки от его романтических интересов! Бесконечное восхищение своим дедом, знаменитым строителем маяков и мостов, чей портрет висел в Национальной галерее рядом с портретом Джемса Уатта, возбуждало его гордость и влекло продолжать эту традицию; и, наконец, немалую роль играла здесь только что завязавшаяся дружба с профессором Флемингом Дженкином, недавно назначенным главой инженерного факультета.

Флеминг Дженкин был более чем университетским другом. Луис всегда чувствовал себя счастливым в доме этого молодого профессора. Они беседовали, спорили обо всем. Иногда Луис участвовал в любительских спектаклях, которые организовывала миссис Дженкин, очень способная актриса-любительница. Однажды, когда шла одна из трагедий Софокла, после того как занавес был опущен, двое молодых исполнителей решили импровизировать на сцене военный танец, состоящий из некоторых движений и положений, не совсем принятых в театре. Луис, который в этот день вел спектакль, был в хорошем настроении. За окном сквозь нежную зелень молодой листвы весело сияло солнце. И Луис снова поднял занавес. Зал ответил на это ревом и громким хохотом. Профессор Дженкин, режиссер спектакля, находился за сценой.

— Мистер Стивенсон, — сказал он мрачно, — я прошу вас на несколько минут пройти в мой кабинет.

Луис часто рассказывал после, что это были самые скверные минуты в его жизни!

По признанию, самого Стивенсона, он был ленивым и мало популярным студентом. Первое увлечение инженерным делом быстро прошло, й он стал пропускать лекции — то по болезни, действительной или мнимой, то без всяких причин. Когда же он появлялся в стенах университета, то обычно садился на самых задних скамьях аудитории с записной книжкой в руках. Он казался погруженным в мир машин, мостов, кораблей и маяков, о котором рассказывал лектор, и его карандаш быстро бегал по бумаге. Но, когда его соседи, с почтительным удивлением взиравшие на этого высокого студента в бархатной куртке, с длинными черными волосами и блестящими глазами, украдкой заглядывали ему через плечо, они видели либо стихи, либо какие-то литературные записи, не имеющие отношения к лекции: беглые заметки, афоризмы, цитаты. Эта записная книжка, с которой он никогда не расставался, была озаглавлена: «Книга свежей чепухи»...

Томас Стивенсон не поощрял поведения сына. У него была мечта, что Луис будет наследником в славной семье смотрителей северных маяков. Его гордость своим родом была вполне удовлетворена, когда единственный сын перешел с латино-греческого на инженерный факультет. В следующие каникулы он послал Луиса в Анстратер, на берегу Файфа,