Рильке жив. Воспоминания. Книга 1 - Морис Бетц Страница 3

Принципиальное значение имеют и следующие строки, которые Рильке написал днем позже Юлии баронессе фон Нордек-цур-Рабенау:

…Париж, которым я так восхищаюсь и который, я уверен, мне придется пройти, как проходят школу, – это всегда что-то новое, и когда он даёт почувствовать своё величие, свою едва ли не безграничность, он наступает на человека ещё более безрассудно и превращает его в такое полное ничто, что приходится начинать всё с самого начала, смиренно и горячо искать жизнь…

Но только в январе 1909 года, в своей новой квартире в отеле «Бирон», Рильке приступил к работе над окончательным вариантом «Записок», которые он завершил в феврале 1910 года. О том, какое огромное значение имела эта работа для всей жизни и творчества Рильке, свидетельствует письмо, которое он написал из Парижа своему издателю Антону Киппенбергу 2 января 1909 года по поводу своей рукописи:

…Я мог бы рассказать вам о ней так много прекрасного. Иногда мне кажется, что я умру, когда книга будет закончена: все тяжесть и сладость сливаются воедино на этих страницах до самого конца, все так определенно и в то же время так неограниченно в своем внутреннем преображении, что у меня возникает чувство, что я буду продолжать расти вместе с этой книгой, все дальше и всё увереннее, за пределы всякой смертельной опасности. …И если я так спокойно думаю о том, что после этой работы меня больше не будет, то это потому, что я еще не смею обещать себе всю полноту, которую я постепенно обрету с этим творением: ведь сейчас я созидаю (это несомненно, даже если я переоцениваю многое другое) внушительную, непреходящую прозу, с которой я смогу совершить исключительно все. Как было бы чудесно идти дальше или начинать каждый день заново, выполняя безграничную задачу всей жизни…

Следующее его пребывание в Париже длилось, с несколькими перерывами, с конца февраля 1913 г. до конца июля 1914 г. Оно было не слишком плодотворным для творчества поэта и резко оборвалось с началом войны. Только в последние месяцы войны он, кажется, снова почувствовал тоску по Франции. Он снова стал интенсивно изучать французский язык. Самое раннее из его французских стихотворений – если не принимать во внимание отдельные легкомысленные попытки довоенного периода – отмечено как «Мюнхен 1918». Письмо, которое он написал фрау фон Мутиус 15 января 1918 года, представляет особую важность для понимания его нового отношения к французскому языку:

Какая удача, – писал он корреспондентке, которая в разгар войны подарила ему несколько французских переводов его стихов, – иметь возможность дать этой самодостаточной и уверенной в себе речи свой собственный опыт, чтобы в какой-то степени ввести ее в сферу общечеловеческого. Я часто представлял себе, что пишущий по-французски может оказаться в положении человека, работающего словно наперекор, так сказать, против движения речи: ведь она почти всегда сильнее индивидуального противостояния, вступить в нее – значит подчиниться ей, но каким превосходством и какой независимостью она вознаграждает это сговорчивое сотрудничество. Она придает академический характер, если можно так выразиться, приношению, которое сформировано и вписано в нее, но, поступая так, она на самом деле придает всему этому облик великодушия и понимания…

После жестоких испытаний войны Рильке на время воспользовался гостеприимством принцессы Турн-унд-Таксис в Венеции, где оживление старых воспоминаний не могло его успокоить; затем он некоторое время странствовал по Швейцарии, но так и не решил, где ему следует окончательно обосноваться. Базель, Женева, Ньон и Локарно сменяли друг друга, не принося ему удовлетворения. Он жаловался, что его больше ничто не трогает, что со времен «дьявольского маскировочного халата пехотинца» ветер, деревья и звезды стали ему чужды. Беспокойство нарастало из-за смутного желания вновь обрести вдохновение для тех элегий, которые он начал писать в Дуино в 1912 году и от которых война отделила его, словно пропасть.

Тогда в его голове зародилась мысль, что пребывание в Париже, возможно, избавит его от этой тоски и откроет ему путь назад, к освобождающему прошлому. Он уехал внезапно, никого не предупредив, и пробыл в Париже шесть дней в полном одиночестве.

Всё, что я знаю о первом пребывании Рильке в Париже после войны, – это то, что он рассказал мне об этом четыре года спустя, и то, что мы узнаем из скупых писем, в которых он возвещал о своей радости.

Он не хотел больше никого видеть, ничего не сообщал друзьям. Кстати, двое из самых дорогих ему людей скончались к концу войны, и он их больше не видел: Роден и Верхарн. Его решение уехать было настолько быстрым, что он даже не попытался поинтересоваться коробкой с бумагами и книгами, оставленной им в квартире в 1914 году, лишь часть из которых успел спасти Андре Жид. Он прибыл в одиночку и хотел «открыть Париж заново» в неизвестном отеле, подобно тому молодому человеку, который восемнадцать лет назад поселился в меблированной комнате на улице Тулье и прошел испытание Парижем, сродни ученичеству или болезни. Едва добравшись до отеля, он, как и раньше, отправился гулять по улицам. Страх первого столкновения, попытка, полная опасностей. Это было желание вернуть к жизни умершего любовника, слабости которого были осознаны еще до войны. Лу Андреас-Саломе уверяет нас, что в 1913 году Рильке пережил состояние истощения и покинул Париж; ей было бы трудно уговорить его вернуться. А в письме к принцессе фон Турн-унд-Таксис после прогулки по Версалю он жаловался, что всё это для него «изжито, исчерпано». «Я больше не люблю даже чудесных парижских сборщиков тряпок». Но всё же это «чудесное» выбивается из общей интонации в подобном признании, которому, кстати, противоречит и продолжение письма:

Только такие пустяки по-прежнему привлекают меня, как эпизод с кошкой, которую я видел вчера на бульваре Монпарнас: упал листок (случается же и такое), кошка начала играть с ним, потом она уселась неподвижно, полная ожидания, и смотрела своими круглыми зелеными глазами на дерево, чтобы оно прислало ей другие листья, – она была вполне готова играть с самой осенью.

Когда в конце октября 1920 года Рильке вернулся в Париж, он не сразу почувствовал себя освобожденным. Во время одной из случайных прогулок он пересек часть некогда знакомого ему района и оказался где-то рядом с улицей Сены и улицей Бонапарта, в лабиринте маленьких переулков между бульваром Сен-Жермен и Академией. Внезапно он обнаруживает себя перед одним из антикварных магазинов, описанных им в своих «Записках», с витринами, полными всякой всячины; кажется, что кошка чистит хвостом корешки старых книг, а торговец сидит за своим столом, водрузив на нос очки. Он узнает витрину, броши, табакерки, предметы из слоновой кости и эмали; он замечает, что торговец ничуть не изменился. Подняв глаза, он вдруг узнает и галстук, который носит старик: с черно-красным дощатым узором, удерживаемый золотой подковой.

В тот момент, – рассказывал Рильке, – меня охватило нечеловеческое чувство счастья. Если всё осталось прежним, даже галстук антиквара и булавка с подковой, которую я узнал, то и я остался прежним. Я снова обрел свой давний, вечный Париж… Мне не нужно было ни с кем разговаривать, чтобы убедить себя в этом. Улицы, сады, набережные, Лувр, само небо говорили со мной на более понятном и успокаивающем языке, с которым не смог бы сравниться никакой другой. Я уехал через несколько дней, чувствуя душевный прилив, обновленный, с твердым духом и возрожденной уверенностью.

Рильке вернулся в Швейцарию, где его друзья проявили искреннюю заботу о нём. Только он успел приехать, как исполнилось еще одно его желание: ему предоставили небольшой тихий замок в окрестностях Цюриха, расположенный в большом парке, который должен был принадлежать только ему до следующего лета. 16 ноября он выразил свое