Операция «Ш. Э.» - Петр Федорович Бондаренко Страница 25

«Нет, не тот», — подумал Костенев и вслух сказал:

— Мы на минутку к вам, дедушка. Яйца заготавливаем для кооперации. Может, продадите пару сотен?

— Ты, я вижу, шутник, — кашлянул старик в кулак. — Кур у моей бабки всего-то пяток…

Костенев бросил косой взгляд на председателя. «Как же ты-то не учел этого и не предупредил меня?» — говорили его глаза. Виноградов понял свою промашку.

— Да нет, старина, мой товарищ просто пошутил, — сказал он. — Это уполномоченные из района. Приусадебными участками интересуются.

Пришлось пройти на огород. И хотя Костенев с Андрюшей ровным счетом ничего не понимали в том, какой размер приусадебного участка положено иметь рабочему, а какой колхознику, оба они сделали вид заправских знатоков этого вопроса.

Второго Воробьева дома не оказалось. Решили идти к третьему.

Стрелочник станции Колодезная Василий Воробьев только что вернулся из ночной смены. Он умылся горячей водой, сменил белье и, блаженно растянувшись на мягких пуховиках, читал свежий номер «Огонька». В комнате стояла приятная тишина и прохлада. Висящие над головой ходики мерно отсчитывали секунды.

Воробьев уже начал дремать, когда услышал шум голосов во дворе. «Черт, несет кого-то, — недовольно подумал он, поднимаясь с постели. — Неужели Ванька Черный опять пожаловал. Ну, шалишь, друг, больше ты у меня ни шиша не получишь. От ворот — поворот».

А в это время во дворе Костенев, Андрюша и Виноградов вели полушутливый, полусерьезный разговор с женой Василия.

— Да помилуйте, какие у нас могут быть яйца для продажи? — сердилась женщина. — Куры есть, не скрываю. Но ведь у меня двое детей, да и мужу каждый день на работу надо что-то собрать…

— Вы напрасно не хотите заключить с нами договор, — уговаривал ее Костенев. — Мы ведь платим за товар высокие цены. Восемь рублей десяток. Желаете деньгами — пожалуйста. Но можете получить, к примеру, и швейную машину. И всего-то надо сдать две сотни яиц…

— Что же мы стоим тут на солнце и ветру? — вдруг, спохватившись, сказал Виноградов. — Ты бы, хозяюшка, гостей в дом пригласила. — Как-никак, а сам председатель сельсовета к тебе пришел…

— Муж у меня с ночной смены отдыхает…

— Вон он, в окно выглядывает, твой благоверный, — кивнул головой Виноградов. — Пойдемте, товарищи, в хату, там и потолкуем ладком. Ведь, наверное, спишь и видишь швейную машинку, — сказал он женщине, направляясь к двери.

Костенев переступил порог, окинул комнату быстрым взглядом. «Он, — решил в уме лейтенант. — Вот и ходики на стене, о которых говорил Янов, рядом в чехлах сигнальные флажки: желтый, красный. Да и сам хозяин — точный портрет, описанный Яновым».

— Садитесь, гражданин Воробьев, вот стул, строго сказал он Василию. — Разговор у нас с вами будет не о яйцах, а о более серьезных делах.

Лейтенант заметил, как сразу побледнело широкое мясистое лицо Воробьева, а на лбу выступили мелкие капельки пота.

— Какие у вас ко мне могут быть дела? — недружелюбно сказал он, опускаясь на стул. — Я в колхозе не работаю, а свои обязанности на транспорте выполняю исправно. Можете хоть у кого спросить…

— Прежде всего, Воробьев, мы сделаем у вас обыск, — перебил его Костенев.

— Ну, нет, гражданин хороший, — резко встал Василий. — Этого я вам не позволю. Сначала поезжайте в район да привезите ордер от прокуратуры.

«Ага, — подумал Костенев, — значит тебе известны все порядки. — Ясно».

— Сидите, — Костенев положил сильную руку на плечо Василия Воробьева. — А в район нам ехать не обязательно. Ордер на ваш арест и обыск в квартире выдал областной прокурор.

Жена Воробьева, не ожидавшая такого поворота, всплеснула руками и тяжело опустилась прямо на пол. Андрюша зачерпнул кружку воды, молча подал ей. Она жадно сделала два глотка, плеснула воды на ладонь, смочила лоб и виски…

— Ты же мне говорил, что купил все это за премиальные, — горько всхлипывая, сказала она мужу. — На весь свет опозорил, детишек осиротил. Ох, бедная моя головушка, что я теперь делать буду-то…

Костенев, как мог, успокаивал женщину. Всем сердцем ему было жаль ее. Бездушный человек, польстившийся на легкую наживу, действительно принес в семью огромное горе и позор. Но лейтенант ничем уже не мог помочь этой семье.

Обыск длился недолго. В сундуке Воробьева Костенев нашел шесть аккуратно сложенных отрезов шелка и шерсти, несколько пар мужской и женской обуви. Деньги не стал изымать: в доме оставалось двое детей с беременной женщиной.

В самом низу сундука лейтенант обнаружил три боевых винтовочных патрона.

— Так, припасы здесь, а где же обрез? — показывая находку Воробьеву, спросил он.

— Какой еще обрез? — насупился Василий.

— А тот, с которым ты, Янов и Агупов ездили в село Почепское грабить магазин.

— Ничего я не грабил и никакого Агупова с Яновым не знаю. Первый раз в жизни слышу такие фамилии…

Видно, Воробьев, уверившись в том, что следы преступления спрятаны надежно, а дружки его сумели тихо и незаметно сплавить свою долю награбленного, не особенно-то беспокоился. Он даже патроны не счел нужным убрать куда-нибудь подальше.

И обрез оказался почти на виду. Хорошо протертый и завернутый в чистую тряпку, он лежал на чердаке за вытяжным боровом трубы, и Костенев без особого труда нашел его.

V.

Ночь. Рваные облака закрыли бледный диск месяца, и от этого лес кажется темным, таинственным. Даже широкий накатанный грейдер, разрезавший сосновый бор на две половины, не блестит, как днем, чешуей мелкого гравия.

Маленькое деревянное здание вокзала, выкрашенное в красный цвет, прилепилось на самой опушке леса. Желтые квадраты слабо освещенных окон равнодушно смотрят на дорогу, на две ленточки стальных рельсов, зеленый пивной ларек. Красный пунктир стрелочных фонарей начинается где-то у самого подножия темного леса и теряется за косым срезом холма, на который взгромоздился черный силуэт семафора с малиновым глазом во лбу.

На перроне ни души. Лишь дежурный по станции маячит взад-вперед, видимо, для того, чтобы не уснуть на посту от скуки.

В полутемном зале за стойкой буфета дремлет продавщица. Изредка она поднимает отяжелевшую голову, обводит осоловевшим взглядом зал, снова роняет ее на руки, не в силах побороть сон.

Единственный пассажир — молодой человек лет двадцати пяти, одетый в серый габардиновый плащ, такую же кепку и желтые модные туфли, сидит в дальнем углу, облокотившись на чемодан, поставленный на скамейку. Кажется, он тоже спит. Но из-под приспущенных век он осторожно следит за продавщицей, чутко прислушивается к шаркающим шагам дежурного.

Пятые сутки Виктор Пийц, как на перекладных, едет пригородными поездами в сторону Сочи — прочь от родного