Евгений Андреевич Беренс (1876–1928). На службе России - Анатолий Васильевич Смолин Страница 21

20 апреля 1919 г. от инфаркта умер командующий морскими силами Республики контрадмирал В. М. Альтфатер. Можно предположить, что кроме напряженной работы на его здоровье сказалось и «Дело Генмора». Смерть товарища и друга глубоко задела Е. А. Беренса. Свои впечатления о встрече с ним на панихиде 22 апреля С. П. Лукашевич передал так: «Видел Беренса, разговаривал с ним об Альтфатере. Он удручен и чувствует себя одиноким. Я его чувство вполне понимаю»[266]. «Таких людей [как Альтфатер. — А. С.] у нас сейчас нет. Беренс и так занят своей работою, а для должности команд[ующего] морскими силами республики он не подходит» — записал Лукашевич[267].

Временно исполняющим обязанности ко-морси 30 апреля становится Е. А. Беренс, через месяц утвержденный в этой должности[268]. Назначение на эту должность именно в этот день мне кажется неслучайным. Поскольку 30 апреля слушалось дело М. И. Дунина-Барковского, и от этого многое зависело.

Следователи с большим рвением искали подлинники телеграмм, направляемых за границу за подписью М. И. Дунина-Барковского и Е. А. Беренса. Специально выезжали в Петроград, поднимали архив МГШ, но нужных им подлинников не нашли. О важности поиска доказательств вины подозреваемых говорит одна из телеграмм, подписанная Н. В. Крыленко, с перечислением номеров телеграмм, которые следует искать. При этом подчеркивалось, что нужны подлинники[269]. Крыленко предполагал, что их уничтожили по распоряжению Дунина-Барковского. Ему также ставили в вину то, что он не показал комиссару письмо, в котором А. И. Богданов сообщал о своем бегстве[270]. Это обвинение не очень понятно, поскольку оба фигуранта находились под арестом.

На этот процесс, вновь в качестве свидетелей, вызывались Е. А. Беренс и С. П. Лукашевич. По свидетельству С. П. Лукашевича, новый следователь по «Делу Генмора» Бакулин сказал ему, что «на разборе дела быть может присутствовать Нарком Троцкий», но этого не произошло[271]. Однако сам его интерес к процессу, несомненно, оказал влияние на его ход. Чтобы обезопасить себя и М. И. Дунина-Барковского, начальник МГШ заручился еще и поддержкой заместителя председателя РВСР Э. М. Склянского. В дневнике за 30 апреля С. П. Лукашевич записал: «Беренс сказал, что ему Склянский обещал свое покровительство на случай дальнейшего гонения на Генмор»[272]. Несмотря на это, на случай смертного приговора М. И. Дунину-Барковскому «была заготовлена аппеляция перед ЦИК о его помиловании»[273]. Положительные характеристики Дунину-Барковскому дали Ф. Ф. Раскольников и Л. М. Рейснер[274]. Такая предусмотрительность оказалась не лишней, поскольку, выступая на процессе, Крыленко заявил: «Неполнота следствия должна быть дополнена революционной смелостью трибунала, который должен признать доказанным обвинение Дунина-Барковского в содействии шпионажу»[275]. Несмотря на столь грозное обвинение, подсудимого, тем не менее, приговорили к изоляции в концентрационном лагере до окончания Гражданской войны и 1 мая 1920 г. освободили по амнистии.

Бесспорно, что «Дело Генмора» сказалось на здоровье Е. А. Беренса. С. П. Лукашевич по этому поводу заметил, что он «чувствует себя переутомленным»[276]. Без сомнения, можно сказать, что заступничество председателя РВСР Л. Д. Троцкого и его заместителя Э. М. Склянского, содействие со стороны Л. М. Рейснер и Ф. Ф. Раскольникова, вернувшегося из английского плена как раз к слушанию дела М. И. Дунина-Барковского, спасло их от карающего меча революции.

Назначение Е. А. Беренса на должность командующего морскими силами Республики свидетельствовало о доверии к нему советского руководства. В новом месте он проявил завидную энергию и организаторские способности. При нем был создан штаб командующего морскими силами Республики для улучшения оперативной работы. Теперь основные функции МГШ перешли к штабу коморси. Начальником штаба Беренс назначил Б. С. Радзиевского, начальником Оперативного отделения стал капитан 2-го ранга С. А. Изенбек. Весь оперативный отдел и флагманские специалисты набирались из числа старых офицеров. Комиссаром штаба стал К. А. Гайлис, «человек очень культурный и доброжелательный», который сумел наладить хорошие отношения с бывшими офицерами[277].

О подборе офицеров в штаб коморси оставил интересные воспоминания В. А. Белли: «Скажу откровенно, мне не хотелось активно участвовать в Гражданской войне, а служба в штабе коморси фактически это предусматривала. Поэтому на приеме у Е. А. Беренса я сказал, что вряд ли подхожу для службы здесь, в штабе. На это коморси очень сдержанно мне ответил, что он нисколько не затрудняется в посылке вооружений против Александра Васильевича (имелся в виду Колчак), ибо, чем скорее закончится его авантюра, не имеющая никаких шансов на успех, тем лучше. Мы обязаны помочь Советской власти. Если же у нее ничего не выйдет, то это дело самой этой власти. Мы же препятствовать деятельности новой власти не должны. Слова Е. А. Беренса произвели на меня очень большое впечатление и как бы успокоили мои сомнения. Это было еще и потому, что я давно знал Евгения Андреевича и всегда относился к нему с большим уважением»[278].

Чтобы пойти на такой шаг, как укомплектование штаба одними офицерами, в это время надо было обладать твердым характером, поскольку далеко не все большевики одобрительно относились к использованию военных специалистов, видя в них классово чуждый элемент[279]. К тому же на первую половину 1919 г. приходится разоблачение заговора в Полевом штабе РВСР[280].

В связи с проведенной реорганизацией командование речными и озерными флотилиями перешло от командования фронтами к коморси, который являлся также помощником наркома по морской части. Е. А. Беренс укрепил имевшиеся флотилии и создал новые, что облегчало действия сухопутных частей[281]. Наверное, не все шаги, предпринимаемые командующим, вели к успеху. Так, приезд Беренса со штабом для оказания помощи командованию Волжской флотилии во время боев за Царицын в 1919 г. не привел к победе, и город оказался в руках белых.

Литературный портрет Е. А. Беренса запечатлела Л. М. Рейснер, видевшая его в это напряженное время на Волге. В очерке «Фронт» она писала: «Виделись с Беренсом, командующим всеми морскими силами Республики. Он приехал на фронт, милый и умный, как всегда, уязвленный невежливостями революции, с которыми он считается, как старый и преданный вельможа с тяжелыми прихотями молодого короля.

Его европейский ум нашел неопровержимую логику в буре и, убежденный ею почти против воли, добровольно сделал все выводы из огромной варварской истины, озарившей все извилистые галереи, парадные залы, сады и капеллы его полупридворной, полуфилософской души. И хотя над головой Беренса весело трещали и рушились столетние устои и гербы его рода, а под ногами ходуном заходил лощеный пол Адмиралтейства, его светлая голова рационалиста восторжествовала и не позволила умолчать или исказить, хотя сердце кричало и просило пощады.

Наконец к его опустошенному дому пришла новая власть. Заставила себя принять и