Дух современности. Последние годы философии и начало нового Просвещения. 1948–1984 - Вольфрам Айленбергер Страница 16

Философские исследования.

На зимний семестр 1949/1950 года решили пригласить докладчиков извне университета. Таких, как молодой финский философ Георг Хенрик фон Райт. Или тогда еще тридцатилетняя англичанка Элизабет Энском. Оба были одними из немногих доверенных лиц, работавших тогда в Кембридже с Людвигом Витгенштейном и готовивших публикацию его позднего труда. После более чем десятилетней работы над книгой в 1946 году Витгенштейн объявляет о ее завершении – он всё еще не удовлетворен, однако уже не способен дальше совершенствовать или перерабатывать ее из-за глубокого ментального и физического истощения.

Витгенштейн – это имя звучало почти мифически не только в старых венских кругах. Свой «Логико-философский трактат» («Tractatus Logico-philosophicus») 1921 года, почти шестидесятистраничный труд, полный логических формул и афористичных фраз («Мир есть всё то, что имеет место», «То, что вообще может быть сказано, может быть сказано ясно», «О чем невозможно говорить, о том следует молчать»), он написал с почти мегаломаническим осознанием того, что «окончательно решил» все проблемы философии [110].

Уже Шлик и его сторонники почитали и воспринимали «Трактат…» как основополагающий документ своего венского кружка. Немалый вклад в репутацию Витгенштейна внесло и то, что упрямый, хронически застенчивый и явно гениально одаренный отпрыск одной из самых богатых венских семей промышленников неоднократно и при этом сразу на десятилетия полностью отстранялся от всех философских связей. Чтобы, по его собственному выражению, зарабатывать на жизнь честным трудом. Например, в течение 20-х годов работая учителем начальной школы в австрийской провинции. Или во время Второй мировой войны среди вспомогательного персонала в английских госпиталях.

Утро, дети.

Итак, наконец, спустя двадцать лет после гениального «Трактата…», Витгенштейн выпускает новый труд. Энском как раз переводила его с немецкого на английский и для этого полгода прожила в Вене. В чем могли состоять его основные тезисы? Имелась ли преемственность с «Логико-философским трактатом» – или, скорее, можно было говорить о решительном разрыве, даже о новых проблемных горизонтах?

Найти конкретные ответы на эти вопросы было непросто. Особенно для такого человека, как Энском, которая так внимательно следила за становлением произведения. Как и в ранние годы «Трактата…», Витгенштейн в своих «Философских исследованиях» (так называлась новая книга) придерживался убеждения, что так называемые философские проблемы основаны на ошибочном представлении о том, что такое язык и как он функционирует. Из этого для него по-прежнему следовало, что при внимательном рассмотрении никакого самостоятельного философского языка со своими философскими тезисами, темами и идеями просто не существует. Именно в этом тогда заключалось его существенное согласие со старым Венским кружком.

Только с тех пор представление Витгенштейна о языке кардинально изменилось: от сосредоточения на логически формулируемой структуре каждого осмысленного предложения к концентрации на повседневном языке с его поразительно богатым использованием и контекстами применения. На смену логическому анализу предложений пришло основанное на наблюдении описание конкретных высказываний. Вместо реконструкции систем предложений – активное воспроизведение повседневных контекстов употребления. И вместо мифологически-монологических афоризмов делается ставка на диалоговый мини-формат, в котором главными действующими лицами становятся взрослый и ребенок, которого он просвещает.

Как, например, научить ребенка понимать значение и, следовательно, правильное употребление слова «игра»? Разумеется, не с помощью фиксированной дефиниции или сущностного определения. И не через обращение к научно обоснованному «данному». Скорее, понимание достигается благодаря знакомству ребенка с различными играми в форме жизни[111] – при указании на существенные различия между ними, а также, прежде всего, на их сходства.

Каким должно быть правильное определение понятия «игра», если существуют столь разнообразные и совершенно корректные его употребления, например шахматы и пасьянс, игра «Я вижу то, чего ты не видишь», игра ветра с флагом или игра кошки с мышкой? Из «Философских исследований» Витгенштейна:

66. Рассмотрим, например, процессы, которые мы называем «играми». Я имею и виду игры на доске, игры в карты, с мячом, борьбу и т. д. Что общего у них всех? – Не говори «В них должно быть что-то общее, иначе их не называли бы играми», но присмотрись, нет ли чего-нибудь общего для них всех. Ведь глядя на них, ты не видишь чего-то общего, присущего им всем, но замечаешь подобия, родство, и притом целый ряд таких общих черт. Как уже говорилось: не думай, а смотри! [112]

Точно такую же процедуру нужно было проделать с любым другим аналогичным понятием формы жизни: семья, Бог, свобода, грех, бытие, небытие, жизнь, время, язык, знание, наука… Не думайте, а смотрите. Не определяйте, а описывайте – убедитесь в наличии опоры на контексты применения при фиксации значений ваших понятий. Активное запоминание и составление каталогов конкретных случаев применения – вот, по сути, всё, что остается сделать после Витгенштейна так называемым философам. Его целью было не что иное, как эффективная терапия неизменной философской идеи о том, что существует где-то (за, под конкретным применением понятия или высказывания, до или после него) некая иная, более реальная структура или основа, которая придает или обеспечивает осмысленное значение словам во всём многообразии форм их жизни. Просвещение как терапия околдовывания разума языком. Как диалогическое воспоминание, ведущее к выходу из самопорожденной философской путаницы. Или, как выразился Витгенштейн в своем произведении в форме абсурдной двустрочной пьесы:

– Какова твоя цель в философии?

– Показать мухе выход из мухоловки [113].

Базисы.

Возможно, Энском неправильно всё объяснила. Или выбрала неподходящие для того дня примеры. В любом случае ее венская лекция в декабре 1949 года была встречена с разочарованием. Никто в кругу молодых венцев не знал, как интерпретировать ее слова. Ни с научной, ни с философской точки зрения. Как сказал тогдашний лидер студенчества Пол Фейерабенд: «Мы сочли, что это весьма невдохновляющая разновидность детской психологии» [114].

Зная, насколько трудно было привыкнуть к новому взгляду на человека как на существо говорящее (ей на это потребовалось несколько лет), Энском предложила Фейерабенду попробовать разобраться с самим Витгенштейном. Тот, как и каждый год на Рождество, приехал в город, чтобы отметить праздник с братьями и сестрами в семейном городском дворце.

Прихожая была большой и темной, с черными статуями, стоявшими в нишах по всему залу. «Чего изволите?» – спросил бесплотный голос. Я объяснил, что я пришел к господину Витгенштейну и хотел бы пригласить его на заседание нашего кружка. Последовало долгое молчание. Затем голос – это был мажордом, говоривший из маленького и почти незаметного окошка, располагавшегося на большой высоте, – сообщил: «Господин Витгенштейн слышал о вас, но он не может вам помочь». Элизабет, которая, вероятно, была знакома с витгенштейновыми причудами, посоветовала мне написать ему письмо: «Но не будь в нем слишком услужлив». Я