Дух современности. Последние годы философии и начало нового Просвещения. 1948–1984 - Вольфрам Айленбергер Страница 15

Поскольку такой свободный междисциплинарный формат в новинку для большинства участников, Фейерабенд изначально определяет выбор темы, сам выступает с первыми докладами и, как вспоминают участники, практически единолично руководит последующими дискуссиями.

Особенно в отношении эпистемологического вопроса «Что я могу знать?», которому научное мировоззрение придавало приоритет – едва ли могла идти речь о его постепенном прояснении. Например, насколько необходима эмпирическая проверка путем эксперимента и наблюдения в случае теорий, которые больше не допускали прямого наблюдения своих основных частиц (квантов) и всё чаще заменяли конкретные эксперименты мысленными? И как быть с идеей строгого разделения субъекта и объекта познания в той реальности, где передовые теории как раз и устранили это разделение?

Для начала новый Венский кружок обсуждает методы измерений и проблемы, связанные со специальной теорией относительности: как обстоят дела со стандартами измерения длины и времени, учитывая, что, согласно Эйнштейну, они зависят от состояния и скорости движения наблюдателя, измеряющего их? Какое влияние это оказало на другие науки, такие как химия или биология?

Какова связь между квантовой теорией и теорией относительности с предполагаемыми базовыми строительными блоками всего сущего? Изображают ли они их всё более реалистично (реализм)? Или же эти теории следует понимать лишь как чистые инструменты для достижения поставленных целей (инструментализм)?

Похожи.

Эти проблемы было непросто решить, особенно если отказаться от любой формы так называемой метафизической рефлексии. Будучи лидером, докладчиком и главным участником дискуссии нового круга, тогдашний двадцатичетырехлетний Фейерабенд не имел устоявшихся позиций ни по одному из этих ключевых вопросов. Равно как и темы для запланированной диссертации [104]. Только когда дело касалось необратимо метафизического вопроса о реализме или антиреализме научного мировоззрения, он склонялся к музыкально окрашенному инструментализму. Согласно этой аутсайдерской позиции, способ описания и понимания мира, в котором живет человек, прежде всего основывался на привычках восприятия, приобретенных при социализации, – иными словами, был культурно обусловлен и являлся продуктом соответствующего времени и эпохи. То, что было применимо к различным эпохам и стилям в искусстве, таким образом, было справедливо и в отношении науки. Так называемый натурализм сам по себе был лишь одним из многих других стилей. И прежде всего – то, что называют «реализмом», то есть подлинно точным изображением реальности, оказывается лишь последним криком моды в исторически открытой череде способов якобы «правильного видения мира», обычно исходящих от власть имущих.

С этой точки зрения научный прогресс был не постепенным, прогрессивным движением к «истине», а скорее успешно совершенным изменением ранее господствовавшего мировоззрения. Порой, как в случае Альберта Эйнштейна и Нильса Бора, это принимало форму настоящей революции, по сути переворачивавшей с ног на голову всё принятое ранее.

Новое мировоззрение, инициированное Эйнштейном в его публикациях 1905 года, требовало фундаментального изменения собственных привычек восприятия, опыта и самопонимания. Очень напоминает bonmot[105] Пабло Пикассо, который в 1905 году в ответ на жалобу писательницы Гертруды Стайн, что написанный им портрет совсем не похож на нее, сказал: «Когда-нибудь будет похож».

Только Фейерабенд не был до конца уверен в своей позиции. Но для начала она звучала хорошо, а также имела то преимущество, что вызывала сопротивление и эмоциональную реакцию в Венском кружке, который только начинал набирать обороты. Значит, все-таки похожи.

В любом случае его так называемая повседневная жизнь требовала от Фейерабенда скорее нетрадиционного прагматизма, чем строгого следования устоявшимся стандартным методам. Он по-прежнему живет с овдовевшим отцом, который раз в неделю собирает все имеющиеся в доме продукты в корыто для стирки, варит из них суп и питается им следующие семь дней.

Супружеские пары имеют самый высокий шанс получить квартиру. Вот почему Пол и Эдельтруд – студентка этнологии, которая также долгое время искала жилье, – быстро решили заключить союз в пользу более свободной жизни. Будучи открытыми новому опыту, эти двое желали оставаться такими же, какими они встретились и влюбились друг в друга на свежем летнем воздухе Альпбаха. Эдельтруд (которая предпочитает, чтобы ее называли Жаклин) работала там секретарем по иностранным языкам для студентов.

Единственное, в чем венская студенческая молодежь в те годы не испытывает повседневного недостатка, – это стремление экспериментировать с телом. Поэтому у высокого обаятельного Пола Фейерабенда «вопрос секса, конечно, никуда не исчезал» [106]. При условии, что его встречи, несмотря на ограничения, вызванные военным ранением, всё же оканчивались в постели:

…случайно или по причине того, что моя страсть делала меня неудержимым, я тщательно запоминал каждое движение и каждый звук, который я слышал, и пытался дать удовлетворение способами, отличными от обычной процедуры (если мы предположим, что такая стандартная процедура существует) [107].

Эффекты загрязнения.

От друга-коммуниста Фейерабенд, страстный любитель оперы и театра, узнает о скором приезде Бертольта Брехта в Вену. Брехта пригласил Бургтеатр для постановки его пьесы «Мать» с Хеленой Вайгель в главной роли. Основанная на романе Максима Горького, пьеса прослеживает превращение молодой, неблагополучной и недовольной рабочей женщины в уверенную в себе убежденную коммунистку. По сути, это был тот самый тип идеологического назидания, о котором Фейерабенд составил окончательное, как ему казалось, мнение много лет назад в Веймаре. Только это произведение было написано Брехтом.

Уже будучи постоянным посетителем Бургтеатра, где он иногда брал уроки вокала под аккомпанемент фортепиано Ганса Эйслера, Фейерабенд добился разрешения присутствовать на репетициях. Там он лично общался с Брехтом. Очень скоро Фейерабенда стало раздражать «групповое давление людей, окружавших Брехта, – отчасти трепетно относившихся к нему, отчасти ему преданных, и уж точно напористых и крепко связанных между собой» [108]. Всё было сосредоточено на мастере, на его жалобах и указаниях, даже если они касались незначительных деталей. «Это была странная встреча. Актеры стояли тут и там, в то время как Брехт сетовал на цвет какого-то горшка» [109].

Что же это было? Просто общественная травля и стратегии доминирования? Или же эти, казалось бы, незначительные детали, вроде горшка на самом краю декорации, новатор Брехт после десятилетий практического опыта воспринимал как то, что в действительности определяет ценность и исход его постановочных экспериментов? Видимо, всё то, что видели остальные, Брехт воспринимал иным, более проницательным взглядом.

Возможно, он будет сожалеть о своем решении всю оставшуюся жизнь. Но каким бы заманчивым ни казалось молодому Полу Фейерабенду предложение Брехта поехать с ним в Берлин в качестве ассистента, он отказался. Это было неподходящее время для него и его Венского кружка, особенно сейчас, когда новая