Пирин мой - Евтим Евтимов Страница 12

никогда не вернется, но прикоснешься ли к минувшему — начинаешь лучше понимать свое настоящее, настоящее этих девушек, этих людей. Всегда жила в них эта чистота, которую передавали они из рода в род, из поколения в поколение, чтобы дошла она до наших дней и передалась дальше, нашим потомкам. А ведь как это важно — сохранить то драгоценное и неповторимое, что завещали нам деды.

А ворожея все доставала цветы из котла, девушки пели, весело смеялись, и на душе у меня было хорошо.

В окна заглядывал Пирин. Может, и он в этот вечер был похож на огромную розу, цветущую под высоким небом над землей, над моей жизнью? Может, века назад в какой-то незримый котел положили люди свои цветы и на них загадали, кто каким будет, когда придет свобода, когда взойдет солнце? Сейчас белые заснеженные тропы пересекали Пирин вдоль и поперек, вели к старым гайдуцким и партизанским полянам, пролегали через вершины, спускались в города и села, неся людям радость и веру в завтрашний день. Пели девушки под розовым кустом, а куст тот был не в зале, а на Пирин-горе, среди звезд и снега, у самого Вихрена.

Вечер народного творчества подходил к концу. Сколько обычаев осталось неувиденных, сколько песен неспетых, сколько преданий нерассказанных! Нужно прожить всю жизнь здесь, среди этих людей, у этой горы, но и жизни не хватит, чтобы до конца узнать душу народную. Но этот банский обычай «нишане» навсегда останется со мной, останется красота банских девушек, которые завтра, надев повседневную одежду, опять встанут на свои рабочие места. Они уже не будут похожи на сегодняшних — в народных одеждах и косынках. Все равно! Ведь лица и голоса останутся теми же. Я заглянул в их души, где жили неповторимые песни и обычаи.

Мы возвращались той же дорогой, но еще долго у меня перед глазами стоял розовый куст и под ним волшебный котел, полный цветов. Стоит опустить в него руку, достать свой цветок, назвать свое имя и сказать:

— Пусть мне достанется Пирин!

И все сбудется.

На землю сыпались лепестки розы.

8.

Во сне я видел мать Гоце Делчева. Она медленно шла по городу, сгорбившись под тяжестью лет. Многие останавливались, чтобы поклониться матери-героине, поцеловать ей руку. В глазах у нее стоял отсвет пожарищ Кукуша, волосы были серыми от пепла, оставшегося от родного дома. Так, не спеша, переходила она площадь, на которой спустя годы встал, отлитый в бронзе, ее сын.

Она так и не дождалась своего сына, стройного, устремленного в будущее. Вспоминала только слова поэта и бунтаря из Чирпана Пею Яворова:

«19 апреля Гоце рассказывал товарищам, какие сны ему снились когда-то и что они оказались пророческими, так как предсказали гибель многих товарищей, и добавил:

— С нашей жизнью и фаталистом станешь. Ночью мне снилось, будто ударили меня турки в самое сердце. Штипская чета разбита в Карабинцах. Милан, брат мой, в этой чете, убит, наверно.

Гоце не снилась смерть второго, младшего брата. Милан погиб гораздо позднее, летом в Неманци, Кукушском крае. Оказывается сон предвещал его смерть».

Сколько раз повторяла она эти слова, шептала их, как молитву…

Я видел Гоце. Легендарного Гоце, бесстрашного, прошедшего через огонь сражений. Он учительствовал в Банско, в Струмишском и Штипском краях, но главным его делом было другое — по примеру Левского он создавал комитеты, готовил народ к восстанию. Как Левский, сегодня он появлялся в Неврокопе, а завтра уже был где-то высоко в дебрях Пирин-горы, откуда шел в Папазчаир или Голешево. Там, попав в окружение, он едва спасся и спас своих товарищей, и снова крутыми горными тропами шел в какое-нибудь село.

Он учился в болгарской солуньской гимназии, потом в военном училище в Софии. Готовился стать военным, командиром роты, но когда была раскрыта его связь с социалистами, Гоце поспешили исключить из училища.

Тогда он решительно пошел дорогой борьбы, захватившей умы и сердца людей, стал одним из руководителей этой борьбы. Не испытывая ненависти к турецкому народу, он люто ненавидел османских правителей, которые зачастую в одинаковой мере грабили и болгар, и турок. Хотел освободить свой родной край, чтобы все жили мирно и счастливо. Это ему принадлежат бессмертные слова, которые и сегодня актуально прозвучали бы даже с самой высокой трибуны:

«Мир должен стать полем культурного соревнования между народами».

Старые чабаны Пирина и Ограждена, Беласицы и Рилы рассказывали мне о Гоце. Все говорили о нем — и горы, и люди.

Во сне я видел его мать. Я думал о ее сыне, которого она, простая болгарка, родила и воспитала. Она помнила его святые слова.

Помню их и я. Сколько раз я повторял их, знаю, где находится село Баница и та страшная могила, поглотившая бесстрашного апостола свободы. Мальчиком я был там. Стоял у могилы, молчал и слушал эти слова.

Шла старая мать, наверно, ей хотелось дойти до сына, до Гоце.

А он поднимался над горами, над реками, все выше и выше с каждой новой песней, входил в каждое сердце, согревал каждый дом.

Его не стало. Но после него оставался Яне Сандански, которого люди называли просто Яне. Позднее имена их встали рядом, как имена Левского и Ботева. Как имена настоящих братьев, породнившихся в общей борьбе.

Яне продолжил путь, оборванный вражеской пулей под Баницей. Этот путь был страшен: пожарища Ильинденского восстания, тайные комитеты, преследования и гонения — всего не перечислишь. Он избрал своей крепостью Мелник. Укрытием ему служил один дом с бойницей и Роженский монастырь. Там, в горах Пирина, под чистым пиринским небом было его гнездо. Он жил, как живут орлы. Каждый день он отправлялся в Свети-Врач или Неврокоп, Банско или Петрич.

Ему устраивали засады, но пуля не брала его. Однажды погиб один из самых молодых его четников.

— Посмотрите на него хорошенько, — обратился он к чете. — Его не оплачет ни мать, ни жена. Такова наша судьба. Кто боится умереть такой смертью, может идти домой.

И высоко подняв голову, он