Пирин мой - Евтим Евтимов Страница 11

— В дорогу!

К вечеру показались белые вершины Пирина — где-то на высоте Предела открылась вся Разлогская котловина. Засветился огнями Разлог, а там и Банско. На площади все также, стоя на гранитном пьедестале, нас встретил Никола Вапцаров. Над его городом возвышались белые и синие горы, Вихрен и Тодорина вершина, чуть поодаль выстроились Стражите, действительно похожие на стражу. Пела река Глазне, прозрачная и чистая, как нерастаявшие снега на гребнях гор.

Мы были в Банско.

Вечер народного творчества начался поздно, когда над Пирином засияли звезды — такие крупные, похожие друг на друга и все же различные. Каждая светила по-своему, искрилась, переливалась на темно-синем небе, а все вместе они напоминали рассыпавшиеся искры огромного костра.

Узкими улочками Банско шли женщины, одетые в пестрые народные одежды, в ярких косынках. Они собирались на площади и стайками направлялись к клубу. Я смотрел и удивлялся: неужели сейчас вторая половина двадцатого дека? А может, я попал в времена Отца Паисия? Для полноты ощущений не хватало только цокота копыт о мостовую да длинных караванов, везущих товары в Салоники или Беч, как это было столетие назад, когда Банско был одним из самых оживленных торговых центров. Шли девушки и молодки, обряженные в старинные народные одеяния, украшенные искусной вышивкой, на которой цвели все цветы Пирин-горы, играли пиринские потоки, переливалось разнотравье солнечных полян.

Они шли — стройные и красивые, а я думал, что это спустились с гор сказочные видения, заполонив город своей красотой.

Женщины шли по улицам, спешили на вечер народного творчества, а я стоял, очарованный, и думал — видно умылись они пиринской озерной водой, прихорошились пиринской дикой геранью.

Войдя в зал, я совсем утратил чувство реальности и мне показалось, что нахожусь под высоким открытым небом, на гайдуцкой поляне. Вокруг были банские девушки, молодые женщины, но не те, что днем работали в поле, сидели за счетными машинами или собирали аппаратуру на заводе телефонной техники, — а совсем другие, какие бывают только в народных легендах и сказках. Любая из них могла встать, улыбнуться и сказать:

— Я из большого рода Паисия.

И я бы поверил.

— А я родственница Неофита Рильского.

И ей бы поверил.

— А я сестра Николы Вапцарова.

И я опять бы поверил, хотя знаю одну-единственную сестру поэта.

Но это не самое главное. Главным был царивший здесь дух. Он чувствовался во всем — в словах, манере держаться, особым блеском отражался в глазах. Это был настоящий дух Банско — древний и вечно молодой, нежный и бунтарский, тихий и бурный, как горные грозы.

Запели песню о высокой сосне, голоса то звучали низко, то взлетали ввысь:

И росла сосна высокая, вот уж пробила она крышу и поднялась высоко-высоко, к самым звездам, ее зеленая крона терялась где-то в далеком, неуловимом пространстве. А, может, это все казалось мне. Потому что в зале не было сосны, а были только женщины и старинная песня, в которой поется о сосне.

— А сейчас мы представим обычай «нишане», девичье гадание.

Собрались девушки на площади, зашептались и вот одна из них крикнула:

— Пусть каждая из вас положит в котел свою примету.

Сняли заколотые в волосы цветы, опустили их в котел и пошли искать цветущий розовый куст. Бродили по тихим улочкам, чтоб не слышали их парни, заглядывали через высокие ограды, осматривали розовые кусты. Все были хороши, но в одном дворе увидели самый красивый — все цветы распустились пышным цветом, нежный аромат окутывал их.

— Здесь есть девушка на выданье, — сказала ворожея. — Поэтому так расцвели розы.

Поставили котел под куст и разошлись. На рассвете собрались девушки снова, взяли котел, накрыли пестрым платком и уселись в кружок вокруг. И завели песню о Пирине — о стройной ели и высоком дубе. Пока звенела песня, ворожея опустила руку под пестрый платок и вытащила первый цветок, девичью примету, и спросила — чей?

Ответила русая девушка и тогда все засмеялись:

— Скоро на свадьбу позовешь. Парень наш, здешний, раз поется о Пирине, о стройной ели и высоком дубе.

Подхватили новую песню, что поется на Юрьев день, или по-здешнему Георгиев день, — о молодце с длинной пастушьей палкой, украшенной букетом полевых цветов, в белой барашковой папахе, лихо сдвинутой набекрень. Ворожея вытащила новый цветок и спросила: чей?

Отозвалась веселая девушка. Опять смех:

— Раз поется о Георгиевом дне, знать, суженый твой — Георгий.

Полилась песня о синем Дунае. Вот ворожея достала новый цветок, и высокая статная девушка протянула руку: мой!

— Далеко забросит тебя судьба, — шутили все, — в песне поется о Дунае, видно, там свой дом строить будешь.

Над ними цвели розы, пышные, благоухающие, а мне все казалось, что и сами девушки — весенние цветы на тонких ветках, что корни розового куста — это их корни, уходящие в родную землю, Боже мой, если бы и я опустил в тот котел свой цветок, что бы они мне предсказали? Мне бы хотелось только одной судьбы — всегда быть здесь, рядом с Пирин-горой, среди этих песен и этих людей, под этими звездами. Большего мне и не надо — только Пирин-гора и любовь, которую бы я носил в душе своей. Чтобы я шел, шел через горы и нигде не останавливался, пока не сольюсь с воздухом и солнцем, с птицами и ветрами, с этим миром.

Пели девушки, доставали из волшебного котла цветок за цветком, а я задавался вопросом — может, нам надо вспоминать народные обычаи, чтобы жизнь наша стала поэтичней и красочней. Опустишь в котел свою примету — и узнаешь судьбу свою.

Пели девушки под розовым кустом, от их мелодий краски становились все ярче, и мне хотелось, чтобы никогда не кончался этот праздник, чтобы все лилась песня над реками и травами, над гранитными громадами.

Все это, конечно, был только обычай. Я хорошо понимал — он ушел в прошлое и