Шереметевские липы - Адель Ивановна Алексеева Страница 11

в Тобольск. Там воеводой мой брательник. Шли мы, шли, а навстречу явился старец с длинным посохом в руке, с бородой чуть не до колен. То был протопоп Аввакум. А за ним его протопопица. И говорит нам Аввакум: «Это что же ты, Шеремет, с голым лицом ходишь? Ни бороды, ни усов что у тебя, что у сына». И трижды постучал по земле посохом: «Нехорошо сие есть. Не желаю тебя знать». И двинулся протопоп дальше. Вот что такое Сибирь, Яков Вилимович.

Брюс вздохнул:

– Да, загадочная страна, особенная. Языки там мне неведомые. Только люди меня мало интересуют. Меня занимает земля, какие в ней ископаемые, какие в ней чудеса. Я занимаюсь алхимией, да будет тебе известно.

Брюс молодцевато повернулся вокруг себя на одной ноге.

– Вот Петр покажет мне ваш Урал, и я найду там все, что нужно.

Из-за угла выскочили несколько мальчишек и с криками: «Дядя Брюс, дядя Брюс, покажите какой-нибудь фокус!» побежали к ним.

– Мне нынче не до фокусов. Но кое-что вам покажу.

Он вынул из кармана какую-то круглую штуку, похожую на пенал. Протянул ее мальчишкам.

– Вот, глядите, разбирайте, головы ломайте, как это сделано. Называется сия штука «калейдоскоп».

Самый бойкий из мальчишек схватил и спрятал за пазуху вещицу. А другие хором затянули:

– Дядя Брюс, приходите на качели. На Китай-городе отменные качели.

– Будет время, приду, – сказал Брюс и вдруг приобнял степенного, полноватого Шереметева за плечи.

– Жму твою руку, боярин. Расстаемся?

Шереметев кивнул головой.

Детей в те времена было помногу в каждой семье. Они бегали по дворам, переулкам, а когда темнело, особенно осенью, зимой, собирались к бабе Орине и теребили ее: «Ну, расскажи сказку, баба Орина!»

Как раз в это время в небе появилась огромная стая каких-то черных птиц. Они сделали один круг над этой территорией, потом второй и третий, и наконец опустились на землю монастырского сада.

– Хорошая примета, – радостно сказал Шереметев.

– Да, добрая, – поддержали его окружающие люди.

Очень старый человек с седой бородой и с палкой в костистой руке густым голосом заметил:

– Добро, так добро. Только как бы злого лиха не было.

Решено было избу ставить на углу Воздвиженки и Шереметевского переулка, чтобы из окон виден был Кремль. Воздвиженский монастырь насупротив, Романов двор рядом, Московская земля.

Эту историю строительства углового дома Шереметевых поведал мне в 1960 году писатель Сергей Голицын, называвший себя «советским князем» и трепетно относившийся ко всем легендам и былям далекого прошлого. Еще он заметил: «Шереметев был знатный любитель лошадей, который напоследок своему управляющему Никите дал распоряжение, чтобы тот даже его старого, хворого пегого мерина не забыл поставить в конюшню нового дома». Князь Сергей Голицын был не просто моим другом, он стал моим поводырем в мир русских сказок и «преданий старины глубокой».

Москва. Китай-город. Ул. Никольская, Ильинка – Большое шереметевское подворье

Человек в меховой шубе стоял на Китайгородском холме. Отчего-то улыбался – должно, от того, что очень хороша была в те дни Москва. Зима перевалила за середину, позади остались крещенские морозы, воздух уже осветлился, однако по утрам трещат еще такие приморозки, что с терпеливого московского шага люди переходят на рысий бег. Кончался ветреный февраль, притихли ветры, ярко-белое солнце замело город.

Просыпается, потягивается Москва. Зажелтели свечками окна. Звонят к заутрене. Смолкли колотушки ночных сторожей, в сараях подают голоса неуемные петухи.

Малиновые косые лучи прорезали белый город. Солнце поднялось выше и расплескалось жар-птицыным хвостом, раскинув синие тени по дворам и дорогам. Окрасились Варварка, Богоявленский и Знаменский монастыри, всеми четырнадцатью башнями зарозовел Китай-город. Когда-то обнесено было это место деревянными жердинами – китами, их сменили белокаменные стены, но название «Китай-город» осталось.

На Никольской улице – большое подворье, родовое гнездо бояр Шереметевых. Угловой дом за пять тысяч рублей купил у Воротынского Борис Петрович Шереметев, прельщенный великими его размерами. В доме 39 «житий»! – столовая, спальная, крестовая, буфетная, кабинетная, овощная и множество строений вокруг: мыльня, каретная, конюшни, курятник, амбары для возков, карет и прочее. Посреди обширного двора старый раскидистый дуб. Под дубом устроена скамья, на которой любят собраться отроки, послушать старинные истории, которые хорошо сказывает старая бабушка Орина.

Палаты боярские белокаменные, нарядные, с точеными балясинами, над входом герб шереметевский: два льва, держащие щит, а также икона в серебряном окладе.

Внизу грязная Неглинка еще в снегу, а вокруг белым-бело. Никольская улица одним концом упирается в Красную площадь, в Кремль, другим выходит на Лубянку. Лубянка – площадь, похожая на круглый белый каравай, гладкая, веселая. Подъезжают подводы, сани, выгружают мешки с грибами-ягодами сушеными, бураки с медом, с маслом, бочонки с клюквой, морошкой, калачи, хлебы, мясо. Идет великий торг. А дорога, синяя, серебристая, звенит-переливается…

За Лубянкой начинается Кузнецкий Мост, Пушечная. Там испокон веку хранили порох, селитру, ружья, мортиры, сукна казенные на солдатское платье.

Борис Петрович поправляет шубу и оглядывает любопытствующим взглядом двор и окрестные улицы. Он уже немолод, дороден, лицо гладкое, румяное, и взгляд близко посаженных карих глаз ясен. Нос большой, длинный, словно огурец, зато губы очерчены тонко. Природа щедро наградила его силой, открытостью, обаянием. В 14 лет он отлично сказал на коне, в 16 – владел саблей и кремневым ружьем, сгибал подковы, в 17 лет женился.

За спиной у него Шереметевское подворье, а далее строения породных аристократов – Долгоруких, Черкасских, Голицыных… Все они вокруг Кремля. Все они готовы прийти, если что, на помощь хозяину Кремля.

Снежинки, каждая не меньше ногтя на большом пальце, падают медленно, задумчиво. Задумчив и человек в меховой шубе. «Так бы и не уходил отсюда. Надо будет соорудить здесь качели. И буду посиживать да поглядывать. Велю, чтобы построили, пока я в Нижний Новгород съезжу. Вернусь, погляжу, какие качели мне соорудили…»

Вернулся Борис Петрович, как и думал, через два месяца, уже в мае. Поглядел на качели. Вызвал дворовых и с важностью произнес: «Все переделать! Да разве на таких качелях я усижу? Веревки нужны крепкие, а сиденье не хлипкое, а дубовое, широкое, да с трех сторон – перила. И уж если постараться да надвершие соорудить на случай дождя». Еще хозяин-барин прищелкнул языком и указал: «Вот тут тумбу поставить, чтоб с человеком побеседовать можно было».

Когда сделали все по его указаниям, Шереметев подошел к качелям, присел и сильно качнулся. Выше, выше. Душа его исполнилась радостью. Потом он соскочил, оглядел качели – славно, сделали перильца вокруг!

Борис Петрович качается на качелях, оглядывая все вокруг. И мы вместе с