Александр Вампилов: Иркутская история - Алексей Валерьевич Коровашко Страница 10

– А я ваш голос явственно различил!»

Жена Ольга Вампилова: «Он любил гитару, любил глубоко и серьёзно». Драматург, сценарист Алексей Симуков: «Играл он поразительно… Играл сказочно музыкально – такой игры я ни у кого не слышал».

Интереснее всего то, что исполнительское мастерство сочеталось у Вампилова с задатками несомненного композиторского таланта. Мелодии, сочинённые Вампиловым, до нас не дошли, но, по счастью, Андрей Румянцев оставил словесное описание одной из них (подобные реконструкции, понятно, музыку не воскресят, но это лучше, чем ничего): «…Уже во время учёбы <…> Саня сочинил романс на есенинское стихотворение «Вечером синим, вечером лунным…». В отличие от упомянутых песен (исполнявшихся на картошке. – Примеч. авт.), по правде сказать, простоватых, мелодия этого романса была оригинальной, самобытной. Под аккомпанемент оркестра, в котором мы играли, Санино сочинение часто исполнял в университетских концертах солист, один из студентов нашего факультета. Но бóльшее впечатление романс производил, когда его пел сам Вампилов, под свою гитару. Из тишины рождались чуть слышные грустные звуки. Саня начинал элегически:

Вечером синим, вечером лунным

Был я когда-то красивым и юным.

Потом переборы гитары убыстрялись, и, когда звуки уже походили на лавину, летящую под крутой склон, Саня безысходно выдыхал:

Неудержимо, неповторимо

Всё пролетело… далече… мимо…

Опять струны успокаивались, голос вновь становился спокойно-горьким, лишь во второй строке поднимаясь к давней, полузабытой радости:

Сердце остыло, и выцвели очи…

Синее счастье! Лунные ночи! —

чтобы в следующее мгновенье с прежней обречённостью закончить под катящую и затихающую вдалеке лавину звуков:

Неудержимо… неповторимо

Всё пролетело… далече… мимо…»[13]

И в школе, и на первых курсах университета Вампилов писал стихи – всё больше под Есенина, как, например, в этом тексте, в ритмико-синтаксическом плане отсылающем к хрестоматийной «Берёзе» («Белая берёза под моим окном…»):

Шаткая калитка

В стареньком плетне,

Всем она открыта,

Но уже не мне.

Прохожу я мимо,

Загляжусь слегка,

Под окном черемух

Белых облака.

Не пойду я ближе,

Постою я тут.

Там меня забыли,

Там меня не ждут…

Или:

Моей весны цветы давно увяли.

Я перестал уже о них жалеть,

Огнём своим они меня сжигали,

И я решил: им больше не гореть.

И я их забывал. Мои старанья

Вернули в душу тишь и благодать —

Приятно пережить любви страданье.

И всё ж страдания приятней забывать.

Конечно, не могло обойтись и без берёз как таковых, не подразумеваемых на ритмическом уровне, а настоящих:

На холме шумит берёзок стая,

Будто собираясь улететь…

Если умереть, то я желаю

Майским днём цветущим умереть…

Иногда в юношеских стихах Вампилова угадываются образы и интонации то ли дворовой песни, то ли жестокого романса. Характерный для них сплав гиньоля, сентиментальности и депрессивности мы находим и в этой рифмованной пьеске, бьющей на жалость прямо-таки наотмашь:

Смех такой был нежный и звонкий,

Что не слушать не было сил.

Был я глуп и живого котёнка

Этой девушке подарил.

Шкурку серую лапкой белой

Мыл котёнок, как взрослый кот,

Но хозяйка любить не умела

И швыряла его за комод.

Ну и что ж… Но обиду каждый,

И котёнок может иметь.

И как взрослый кот, он однажды

Убежал за порог околеть.

Был я глуп. Из поры далёкой

Ничего не вернуть назад.

Если нравится быть жестокой,

Что же… вешай тогда и котят.

«Высокая болезнь» поэтического творчества продолжалась у Вампилова до третьего курса. Писать стихи он затем бросил, осознав границы своих возможностей на этом исхоженном вдоль и поперёк поприще. Такому решению, видимо, поспособствовало и то, что Вампилов не находил в себе желания становиться частью современной ему поэзии, во всяком случае, того её извода, который принято называть «эстрадной лирикой». Если Есенину он стремился подражать, то стихи Вознесенского, Евтушенко и их эпигонов вызывали у него только желание пародировать. И знаний, и вкуса у Вампилова было достаточно, чтобы прийти к выводу: модная поэзия конца 1950-х – начала 1960-х вторична по форме, поскольку часто лишь повторяет художественные находки и эксперименты первого послереволюционного десятилетия, и во многих случаях поверхностна по содержанию, поскольку ответственное осмысление проблем человеческого бытия подменяет громкими и эффектными декларациями, за которыми, как правило, стоит только одно – желание автора привлечь к себе внимание аудитории.

Сохранился фрагмент вампиловской пародии на поэзию «в современном духе», вырождающуюся в провинции в нечто совершенно несуразное:

Есть поэт в Иркутске, Петя Реутский[14],

Я его чегой-то не пойму.

Говорят, что жил когда-то Каутский,

Ну, да это мы простим ему.

Здесь и не совсем очевидная отсылка к Маяковскому («Говорят, где-то – кажется, в Бразилии – есть один счастливый человек…»), «прародителю» Андрея Вознесенского, и смутно угадываемая связь с гоголевским «Ревизором», где Бобчинский, подобно любому провинциальному поэту, мечтает поведать миру о своём существовании («Я прошу вас покорнейше, как поедете в Петербург, скажите всем там вельможам разным: сенаторам и адмиралам, что вот, ваше сиятельство, или превосходительство, живёт в таком-то городе Пётр Иванович Бобчинский. Так и скажите: живёт Пётр Иванович Бобчинский»), и композиционный алогизм, обусловленный скачком от Реутского к ренегату Каутскому, и нарочито просторечная лексика («чегой-то»).

Есть у Вампилова и сатирическое стихотворение, перекликающееся с пушкинскими «Бесами» и высмеивающее не какое-то конкретное направление в современной ему поэзии и не индивидуальную манеру какого-нибудь отдельно взятого лирических дел мастера, а повальное желание вскарабкаться на близлежащий Парнас, чтобы демонстрировать оттуда миру необычайную одухотворённость своей творческой личности:

…Но столько развелось поэтов,

Что ни студентик, то поэт.

В дверь знаменитых каждый ломит,

И вот, блистая новизной,

В своих стихах спешат знакомить

С берёзкой, родиной, луной.

…

Ах, сколько их! Куда их гонят?

И что так