Кукла ходит по земле - Дмитрий Александрович Сиротин Страница 6

Лидия Михайловна наша, всегда строгая, немного даже подобрела, потому что ее физик пригласил на танец. А он молодой, красивый, вот она и подобрела, и вся прямо засияла. Конечно, если бы ее, скажем, завхоз пригласил, Василий Родионыч, то вряд ли бы засияла. Потому что он довольно пожилой, и сморщенный, и грузный. Вот физик – это другое дело. Значит, закружились они с физиком в вальсе, а мы на них смотрели и тихо ржали.

Я все хотел пригласить на танец Полину и все не мог решиться. И тут… Вы представляете, Андрей Бобров, этот, видите ли, гитарист, ка-ак подошел к ней! Да ка-ак пригласил! Да она, гляжу, ка-ак согласилась, да как прямо засветилась вся тоже – я в первый раз, кажется, увидел, что она улыбается! И даже не молчит, как обычно, а что-то ему говорит, он – ей что-то в ответ и тоже лыбится! Бобер, понимаешь!

И они пошли танцевать! И долго так танцевали, целых три танца!

А я, как дурак, сидел, и смотрел на них, и злился.

И потом, после этого осеннего праздника, я решил к ней подойти и прямо признаться – что она мне нравится и что, если ей нравится Бобров, а не я, – так я не против, только зачем тогда ко мне постоянно подходить было целый год? Только из-за русского? А Бобров, между прочим, тоже за русский регулярно двойки хватает!

И всю субботу и воскресенье я думал и представлял, как подойду к ней на перемене, она будет, как обычно, одна стоять у окна, грустная и синеволосая… А я подойду и скажу:

– Привет.

И она, как обычно, молча кивнет.

И я ей во всем тогда признаюсь!

Наступил понедельник, и я весь первый урок на нее смотрел, оборачивался и жутко переживал… И вот наконец – звонок, и все как ломанутся на перемену! И я тоже как ломанусь. К окну. Где она.

Подхожу, весь трясусь внутренне, но виду не показываю.

– Привет, – говорю.

А она даже не кивает. Просто улыбается сама с собой и в телефон смотрит… Опять улыбается! Ну явно что-то не то с человеком!

Гляжу, а у соседнего окна – Бобров, пишет в телефоне, и смотрю – они переглядываются! Улыбаются оба смущенно, как дураки, глядь друг на друга, и опять в телефоны! И пишут!

Ну, я тогда совсем расстроился. Фиг тебе теперь, думаю, а не русский. Сама домашку делай, сама диктанты свои двоечные исправляй. Тоже мне, девочка с голубыми волосами, Мальвина, понимаешь…

Это у меня Пьеро просто есть. Кукла такая. Папа подарил. Папа в театре работает, артистом, ну я говорил уже, и вот он мне подарил Пьеро на Новый год, еще давно, когда с нами жил. Такая, марионеточная кукла, на нитках. Папа меня учил, как этого Пьеро правильно водить.

– Ты, когда им двигаешь, не забывай, что марионетка должна быть заземленной. Неважно – на столе там, на полу, еще где… Чтоб твой Пьеро не в воздухе висел, а именно ходил, как человек. Ну то есть может и летать, конечно, если надо… Но вообще кукла ходит по земле, понимаешь?

Я этого Пьеро сразу полюбил, потому что он такой же молчаливый и грустный, как я. Ну и как Полина эта. И я с ним, как с живым, часто разговаривал. Ну, мелкий был… Может, мне казалось, что он живой и слышит меня? В общем, папа от нас ушел потом, а Пьеро остался. И я с ним по привычке так и разговариваю.

Тогда, помню, пришел домой печальный и говорю ему:

– Эх, Пьеро, не наша это Мальвина оказалась! С синими-то волосами. С Бобровым она. А я-то думал… Я ей только для русского нужен. Пусть теперь Бобров ей русский делает. Козел. То есть Бобер.

А Пьеро мне и отвечает:

– Да ладно, брось, Костя… Какая же это Мальвина? Мальвина, наоборот, умненькая и учится хорошо – вон, даже Буратино сама учила! А твоя – ну что ты! Одни синие волосы еще ничего не доказывают. Так что успокойся и забудь. Будет у тебя еще этих Мальвин…

Ну, конечно, он не по правде говорил, это я по привычке представил, что он мне отвечает.

Полина с тех пор так с Бобровым и дружит, и ходят вместе. Нашли друг друга, двое безграмотных. И она теперь, видите ли, уже не грустная, а все время рот до ушей, и у Боброва рожа чрезвычайно довольная. Хотя – ладно, что я на них? Сердцу не прикажешь же. И потом – Бобров меня все-таки научил на гитаре играть, мне это и с балалайкой помогает теперь немного, в «Струнах Севера».

А Пьеро сидит и смотрит на меня. И утром, когда встаю, и вечером, когда засыпаю, до сих пор по привычке говорю ему: «Спокойной ночи!», и он мне отвечает:

– Угу.

Ну то есть это я так представляю, что он отвечает.

А насчет Полины… Ну в конце концов – почему я должен был ей нравиться? Просто ей от меня была нужна помощь. А я уж напридумывал себе. Я часто так – как напридумываю что-нибудь… Потом сам же и расстраиваюсь.

Кстати, с тех пор она ко мне ни разу больше и не подошла за помощью. Понимает, что – пошлю подальше. Хотя – ну как бы я послал? Неловко. Помог бы, наверное… Но мне было бы очень грустно при этом. И, наверное, она это понимает, вот и не подходит. Ну и дальше двойки хватает по русскому. А я по остальным предметам. Так и живем.

Зато девчонки на Полину по-прежнему злятся. Потому что Андрей Бобров многим нравится: гитарист же. Я вот тоже на гитаре играю и вообще музыкант, но ко мне никакого внимания нет. А все почему? Потому что я маленький и в очках. И, опять же, не такой смелый и наглый, как Бобров. Пока я сомневался и подкрадывался – он взял да и пригласил Полину на танец! С этого все и началось у них…

Вот. Но я уже почти дошел до дома.

А вот и Степа навстречу.

Но вид у него какой-то перепуганный.

5

– Я его видел! – кричит Степа, подбегая.

– Кого?

Степа делает большие глаза и шепчет:

– Сивую Маску!

– Да ладно, – усмехаюсь я.

– Точно тебе говорю! Я иду, а он – прямо навстречу! И смотрит, смотрит на меня через маску! Маска такая страшная…