Весёлые рассказы и смешные истории - Рустам Анатольевич Карапетьян Страница 18

Егоркины стихи

Я болел и не знал, что Егорка стал поэтом. А сам он мне из скромности не сказал. Только через неделю всё выяснилось.

Оказывается, шёл Егорка в школу. И так как меня рядом не было и разговаривать было не с кем, он рассматривал всё, что вокруг делается. А вокруг, прямо сказать, происходило что-то непонятное: на календаре 3 февраля, снега нет, только дождик накрапывает, на деревьях даже почки наклюнулись. Егорка, конечно, очень удивился, и сами собой у него стихи получились:

На ветвях набухли почки,

Дождик капает два дня.

Я прошу ответ скорее:

Что же это за зима?!

Он пришёл, и Марии Степановне их рассказал. А она на доске записала. Потому что первым уроком было как раз природоведение и проверка календарей погоды. И такие хорошие стихи были очень даже кстати.

Затем Мария Степановна стихи в другие классы передала, потому что там тоже природоведение было. В 3 «А» и в 3 «Б». А потом, не знаю как, они попали в школьную радиопередачу. Представляете?!

Только я всё пропустил, потому что лежал дома с ангиной.

А через неделю в школе проводился конкурс рисунков «Моя любимая сказка». Мария Степановна мне об этом заранее по телефону сказала, а Егорке поручила, чтоб он мой рисунок принёс, а заодно и стихи к нему придумал.

Егорка прибежал из школы и сразу позвонил мне по телефону:

— Ты что нарисовал?

— А что?

— Понимаешь, мне к твоему рисунку нужно стихи сочинить.

Из-за заразной ангины мамы строго-настрого запретили нам видеться. Я не мог Егорке рисунок отдать, но рассказать запросто!

— Сидят семь гномиков около костра и поют песенки, — начал я и пояснил: — Это к сказке «Белоснежка и семь гномов».

Егорка сказал:

— Ага, пока!

И позвонил через пять минут:

— Всё, сочинил, слушай:

Гномики пели задорно и весело,

Там у костра их целое месиво!

Я прямо ахнул:

— Ты что! Какое месиво? Что они, салат, окрошка или тесто? Первая строчка годится, а вторая — ерунда!!!

Егорка говорит:

— Правда? Ну, это я не подумал. Просто я хотел сказать, что их много. Подожди.

И через три минуты позвонил снова.

— Вот, слушай!

Гномики и тут и там маячат,

Они песни распевают, значит!

Я говорю:

— Ты что, Егор, издеваешься? Где это они у меня маячат? Сидят себе около костра, и всё. И к чему тут это «значит»? Что же, если они маячат, то обязательно с песнями? Ерунда опять.

А Егорка отвечает:

— Понимаешь, когда не видишь картины, про неё сочинять трудно.

Тогда я подробно описал свою картину. Сидят, значит, гномики около костра. У одного колпачок розовый, у другого — красный, у третьего — жёлтый, у четвёртого — синий, а у остальных — в разноцветную полосочку. Над костром висит котелок. А гномики сидят и ждут ужина.

— Очень хорошо, — сказал Егорка, — наконец мне всё понятно.

— Ладно, — говорю, — звони ещё.

Он позвонил ещё через пять минут.

— Ну, слушай, теперь здорово получилось!

Гномики и пляшут, и поют!

Значит, они весело живут!

Я ушам не поверил!!! Только что я рассказывал, что гномики сидят, а они у него танцуют!

— Ты что! — кричу. — Как это пляшут?! У них на это сил нет. Они голодные, ужина дожидаются!

— Подумаешь, — говорит Егорка, — петь у них, значит, силы есть, а плясать нету?

— Нету! — отвечаю твёрдо. — Поют из последних сил.

— Ну ты ещё гномиков нарисуй, которые пляшут. Пусть одни поют, а рядом, которые не такие голодные, пляшут.

— Ты чего! — возмутился я. — Это значит: одни поют еле-еле, с трудом, им голодно и плохо, а другие танцульки устроили? Если б я голодный сидел, ты б рядом приплясывал?

— Нет, конечно… — протянул Егорка. — Я как-то не подумал. Подожди.

И снова звонит:

Песню унылую, грустную

Гномики в поле поют.

Из котла пахнет капустою.

Как наедятся — заснут.

— Это почему в поле? — удивился я. — У меня гномы в лесу сидят.

— Ты же не сказал, что в лесу.

— Ну так говорю: в лесу! Ёлки вокруг косматые и грибы под кустами.

— А ты зарисуй эти ёлки — поле и получится.

— Ещё чего! Как же я зарисую? Ты лучше другое сочини.

— Ага! — обиделся Егорка. — Ты, значит, перерисовать не можешь, а я пересочиняй и пересочиняй!

— Так у меня краски высохли. Я ж не на холсте рисую, как настоящий художник. Не могу их смыть.

— Сверху закрась! — настаивал он.

— Так бумага покоробится. Некрасиво будет. И вообще, Мария Степановна сказала, чтоб ты к моему рисунку стихи сочинял, а не наоборот.

— Ладно, — вздохнул Егорка. — Жди.

Только я трубку положил, опять звонок.

— Слушай!

Песню унылую, грустную

Гномы в лесу распевают.

Из котла пахнет капустою.

Кто её съест — засыпает.

— Это ещё почему? — удивился я. — Получается, что у тебя капуста сонная и волшебная. Про это в сказке ничего не написано.

— Нет, — объяснил Егорка, — просто они наелись, и их в сон потянуло.

— Так бы и написал, что потянуло. А то у тебя «трах-бах!»: кто капусту съел — тот и заснул. И песня почему унылая? Они у меня весёлые.

— Как это? — возмутился Егорка. — Ты ж сам говорил — голодные!

— Голодные, но весёлые, — не унимался я. — Ещё какие весёлые!

— Ну, знаешь, — обиделся Егорка, — что я ни сочиню, всё тебе не так. С тобой просто невозможно работать!

— И с тобой тоже! Всё какую-то чепуху выдумываешь!

И мы так разозлились, что трубки бросили. Вечером, правда, Егорка всё-таки пришёл, и мама ему отдала этих несчастных гномов.

Этот рисунок потом второе место в конкурсе занял. И когда я выздоровел, мне вручили блестящую грамоту с узорами по краям и флагом нашего государства сверху. А Егорка так ничего и не сочинил.

Он вообще перестал писать стихи. Совершенно. Мария Степановна спросила на каком-то уроке: почему?

А Егорка только плечами пожал и голову опустил.

Тогда Мария Степановна сказала, что у поэтов бывают перерывы в работе, но это совсем не означает, что они перестают быть поэтами.

— Настоящий поэт постоянно мыслит, как поэт, — добавила