Цена жизни - Жанна Александровна Браун Страница 6

Когда-то, когда Виктор Львович учился еще в седьмом классе, отец сказал о его однокашнике Кирилле, забежавшем на минутку за учебником, что он фразер и себялюбец. Виктор удивился. Кирилл впервые был у них в доме, отец видел его мельком, как же он мог так точно угадать?

Отец вполне серьезно заявил:

— Я не гадаю, сын. Ты уже большой, думаю, сможешь понять. Я чувствую людей по их биополю… Только чш-ш. — Он приложил палец к губам и повел глазами в сторону кухни, где мама готовила ужин, переговариваясь о чем-то с бабой Фисой. — Не проболтайся матери.

Виктор засмеялся, приняв сообщение отца за очередной розыгрыш. Он всегда огорчался, когда мать, превыше всего в человеке ставившая трезвый ум, корила отца за его немыслимые выдумки. Он мог, например, съездив на неделю в командировку на Украину, заявить по приезде, что летал в… Швецию, или Норвегию, или в какую-нибудь другую страну, по важным государственным делам, о которых пока не имеет права говорить. Лицо матери становилось оскорбленным, она спрашивала нервно: «Опять?» — и выходила из комнаты, демонстративно хлопнув дверью. А отец, посмеиваясь, рассказывал о той же Швеции или Швейцарии с таким знанием страны, ее людей, обычаев, городов и исторических мест, точно прожил там многие годы.

— Твой отец фантазер, — говорила мать, — до седых волос будет играть… К сожалению, ему пришлось уйти с исторического факультета и стать к станку — надо было семью кормить. Он талантлив во всем. Как слесарю-сборщику ему цены нет, но эти его фантазии…

А отец говорил:

— Ты верь мне, сынок. Встречу человека и сразу чувствую: от одного идут токи тщеславия, от другого — мелкой суетной хитрости, от третьего — душевный свет, от четвертого — благородные токи недюжинного ума… Это несложно, сынок. Хочешь покажу?

Разве он мог не хотеть? Когда отец бывал свободен, они бродили по городу, заговаривали с различными людьми, а потом отец сообщал Виктору, что за человек им повстречался.

— Но как ты определяешь? — удивлялся Виктор.

— Когда ты разговариваешь с человеком, надо слушать не себя, а его, понимаешь, что я хочу сказать? Слушать и слышать — это разные вещи… Недавно мы с тобой спорили, что в человеке главное, помнишь? Ты же меня тогда не слышал…

— Неправда! Я тебя слушал и очень внимательно.

— Нет, сынок. Ты меня слушал, но… не слышал. Пока я говорил, ты в уме подбирал аргументы, чтобы подкрепить свои мысли. Поэтому все, что я говорил, пролетело мимо твоих ушей, а следовательно, и ума. Не обижайся, но для тебя в том споре было главным не истина, а самоутверждение… К сожалению, большинство людей так же, как и ты, не умеет слышать других. Если бы умели — меньше было бы конфликтов, испорченных или несостоявшихся судеб. Я очень хочу, чтобы ты научился чувствовать людей. Для этого немного надо. Постарайся понять, чем живет человек, что для него главное, а что второстепенное. На какой волне говорит его душа… И тогда ты точно будешь знать, с кем имеешь дело. И помочь, если сможешь.

— Для этого надо много времени, а ты как-то сразу…

— Со временем и ты научишься понимать другого почти мгновенно. По тону, по тому, как человек говорит, насколько его слова соотносятся с выражением лица, глаз…

Отца уже давно не было в живых, а Виктор Львович нет-нет да и ловил себя на том, что, разговаривая с людьми, пытается угадать, что сказал бы о том или ином человеке отец. Например, об отце Никодиме? Скорее всего: «Это человек недюжинного ума и благородного сердца». Как-то Виктор, уже учась в институте, сказал ему:

— Тебе не кажется, что ты иногда выражаешь свои мысли слишком красиво? Сейчас так не говорят.

Отец огорчился, походил по комнате, размышляя над словами сына, потом сказал:

— Очень жаль, сынок. Человек не должен стесняться или бояться говорить так, как чувствует. Не старайся быть таким, как все. Будь всегда самим собой. Что может быть страшнее безликости?

Глава четвертая

— Ну что? — спросил Вальтер, когда Сергей пришел в цех.

— Все без толку, — сказал Сергей, — я для нее не человек.

И он со злостью пнул ногой тележку с грудой новеньких блестящих шашлычниц. Тележка, набирая скорость, с грохотом и лязгом покатилась по проходу, несколько комплектов упало на пол с жалобным звоном. Бригадир упаковщиц взглянула на ребят, и широкое лицо ее с низко надвинутым на лоб платком начало медленно наливаться гневом.

— Работать надоело? Два часа прошлялся, а теперь фортеля выкидываешь?

Сергей небрежно сбросил на пол пустые картонные коробки и уселся на стол. Вальтер стоял столбом и растерянно хлопал белесыми ресницами, не зная, как поступить. С одной стороны, вроде бы надо работать, а с другой — Сергей прав…

Тима Сурин трудился в другом конце цеха, рядом с двумя пожилыми горластыми тетками и боялся сделать лишний шаг. Тетки следили за ним, точно воспитательницы в детском саду. Поэтому он только издали смотрел на ребят, не понимая, что с ними.

Бригадир повысила голос, а он у нее и без того был не слабый:

— Слышь, брюнет! Долго собираешься дурака валять?

Сергей не повернул головы. Он сам себе казался нелепым из-за этого бунта, но чувство противоречия, родившееся в кабинете инспекторши, словно подталкивало его, будоражило кровь.

— До пенсии, — сказал он, — а что?

Упаковщицы возмущенно загалдели:

— Обнаглели совсем! Ему слово, а он два!

— У этих пэтэушников ни стыда, ни совести… Хулиганье! У нас во дворе как соберутся вечером с гитарами, хоть милицию вызывай. Мы когда молодыми были, почему-то не собирались с гитарами, времени не было, а у них его навалом.

Бригадир вперевалку подошла к ребятам и утвердилась в проходе между столами монументом — трактором не сдвинешь. Вальтер невольно отступил к Сергею и встал рядом.

— Немедленно подбери продукцию, поставь тележку на место и без разговоров принимайтесь за работу, понятно?

— Сейчас, — сказал Сергей, не двигаясь с места.

Вальтер шагнул было к тележке, но Сергей успел поймать его за рукав рубашки.

— Попробуй только…

Вальтер опустил голову под пристальным взглядом бригадира и покраснел. Даже кожа на его голове под коротко стриженными белыми волосами стала ярко-розовой.

— Неудобно, Серый, — еле слышно пробормотал он.

Сергей молчал.

Из стеклянной конторки в конце цеха вышел начальник смены, пожилой горбоносый человек, с бледным отечным лицом. Он задержался на секунду возле тележки и быстро